к библиотеке   антропология и история   Б.Ф. Поршнев   к оглавлению  

ЧАСТЬ III. АНАЛИЗ, СИНТЕЗ, ПРОГНОЗ

ГЛАВА 11. ПРЕДВАРИТЕЛЬНОЕ ОПИСАНИЕ HOMO TROGLODYTES L. (“СНЕЖНОГО ЧЕЛОВЕКА”)

МОРФОЛОГИЯ

В главах 2 – 5 была изложена история проблемы “снежного человека”, в главах 6 – 10 — дан обзор описательного материала по географическим областям. Теперь мы можем сделать опыт морфологический и биологической характеристики “ночного (снежного) человека”.

В предыдущих обзорах по географическим областям нас привлекало не каждое сообщение по отдельности, а только их совокупность. Мы искали доказательство действительного обитания на земле реликтового гоминоида (сейчас или в недавнем прошлом) не в каком-либо приведенном сообщении, а исключительно в их системе. Нас убеждает не тот или иной рассказ, а их связь и соответствие друг другу. Ничто не изменится поэтому, если теперь и были бы отброшены некоторые рассказы. Для науки это уже несущественно: за строительными лесами возникло здание. В конечном счете, все эти обзоры должны служить, во-первых, для обоснования определенного мнения об ареале реликтового гоминоида, т.е. тем самым о среде этого вида, во-вторых, для подготовки синтеза сведений о его видовых признаках и свойствах.

Политипизм или полиморфизм?

Вопрос состоит том: представляет ли суммирование этих описательных данных какую-либо основу для зоологических выводов или хотя бы гипотез? Поражает одновременно и единообразие основных сведений и их многообразие в смысле конкретности новых и новых вскрывающихся жизненных деталей. И это неисчерпаемое богатство проявлений, которого никакое воображение не могло бы породить, убеждает в реальности описываемого вида живых существ не менее сильно, чем стойкость главной общей характеристики.

Но с самого же начала мы сталкиваемся с двумя кардинальными вопросами, которые должны быть решены. Сейчас главную роль в судьбах возникающей науки о реликтовом гоминоиде играют не споры со сторонниками представления, что “снежный человек” и его аналоги ѕ это миф, плод народного творчества. В сущности, этот спор о действительности реликтового гоминоида будет окончательно позади, когда завершатся два основных спора между теми, кто убежден в реальности этого живого ископаемого. На очереди дня именно эти дискуссии, а не полемика со скептиками, которые, как правило, просто плохо знакомы с современным состоянием описательных и вещественных данных.

Сформулируем обе дискуссионные проблемы со всей остротой, чтобы не двигаться навстречу им на ощупь в процессе биологического анализа и синтеза. Первая состоит в следующем: идет ли речь об одном виде живых существ, или, может быть, о нескольких? До сих пор крупнейшие авторитеты, как д-р Б. Эвельманс, а еще раньше Том Слик и другие знатоки вопроса, наконец, д-р А. Сэндерсон, видели выход из всех трудностей, возникающих на пути создания определенной биологической идеи о “снежном человеке”, в гипотезе о наличии даже только на южных склонах Гималаев не одного, а двух, может быть и трех совершенно различных типов не известных до сих пор науке прямоходящих двуногих существ. Так ли это в действительности, или более вероятна гипотеза об одном типе? Вторая проблема состоит в анатомо-морфологическом сближении этого вида (либо этих видов) с чистыми антропоидами или о примитивными, т.е. имеющими обезьяньи признаки, гоминидами. Если нет спора, что, вследствие отсутствия искусственных орудий, речи, социальной жизни, изучаемые существа должны рассматриваться как животные, а не люди, то в главах ряда специалистов это автоматически влечет за собою отожествление их с антропоидами. Но это явно противоречит описательным материалам. Вот где, собственно говоря, находится современная питательная почва гипотез о двух или нескольких совершенно различных типах существ, именуемых населением “дикими людьми”, якобы лишь случайно смешиваемых неосторожными авторами. Как видим, обе коренные проблемы тесно связаны.

Сначала гоминидная версия вообще не приходила в голову почти никому из исследователей. Гималайские данные о “снежном человеке”, собранные путешественниками, спортсменами, охотниками, журналистами, питали в их сознании почти единственную гипотезу: на южных склонах Гималаев обитает неизвестный вид антропоида. Всякое сближение с человеком отбрасывалось, ибо ведь все описания явно говорили о животном. Только после того, как мы отважились раздвинуть географические рамки прежнего представления об ареале “снежного человека”, дополнительно привлеченный материал выявил совершенно неоспоримые гоминидные черты у описываемых существ. Чтобы не жертвовать уже сложившимся представлением о гималайском “страшном антропоиде” или даже о двух-трех типах этих неизвестных высокоразвитых высших обезьян, некоторые ученые, в их числе даже такой проницательный, как Б. Эвельманс, склонялись к тому, чтобы расклассифицировать все имеющиеся сведения на две не связанные друг с другом группы: часть сведений отнести к неизвестному высокоразвитому горному антропоиду, другую — к какой-то низкой, эволюционной форме гоминид.

Однако более близкое ознакомление о совокупностью привлеченных сведений показало, что весь этот материал в той или иной мере взаимосвязан. И вот, в 1961 г. появилась попытка построить концепцию, охватывающую весь материал как целое. Она принадлежит А. Сэндерсону. Автор вполне отдал себе отчет, что охватить единой гипотезой все сведения о человекоподобных волосатых диких существах, собранные в разных местах земного шара, можно только при условии сдвижения этого собирательного объекта от обезьян в сторону людей. А. Сэндерсон отмечает, что этим переосмыслением темы он обязан влиянию советской научно-исследовательской деятельности в данном вопросе. Даже заглавием своей книги он показывает, что тема о “снежном человеке” для него есть тема о “суб-людях”. По словам А. Сэндерсона, ключ к научной систематизации всего имеющегося описательного и вещественного материала о существах, подобных “снежному человеку”, состоит в сравнении их с человеком: рассматривая их как единое биологическое явление, он в то же время предлагает разделить их на четыре группы в зависимости от степени близости их тела и поведения к человеческому. Классификация начинается с группы существ наиболее близких к человеку, заканчивается — наиболее отдаленными, хотя все четыре охватываются общим условным названием ABSM (abominable snowmen). Таким образом достигается двоякая цель: низшая (четвертая) группа, которую Сэндерсон называет “суб-гоминиды”, не отнесена к антропоидам и в то же время не порывает резко с наследием того этапа, когда весь гималайский материал истолковывался как весьма далекий от чего-либо общего о человеком. В результате классификационная схема, предлагаемая А. Сэндсрсоном, выглядит как своего рода мост, переброшенный им между двумя концепциями, мост, состоящий из четырех пролетов.

Четырем группам ABSM Сэндерсон дает следующие условные наименования: I “суб-люди” (Восточная Евразия: Малайя, Индокитай, Южный Китай, Центральная Азия); II “прото-пигмеи” (Индонезия, Индия, Африка, возможно, Центральная Америка и северо-запад Южной Америки); III “нео-гиганты” (Индокитай, Восточная Евразия, Северная и Южная Америка; IV “суб-гоминиды” (юг Центральной Евразии: Нань-Шань, Гималаи, Каракорум). Для каждой из этих четырех групп А. Сэндерсон дает перечень характерных признаков, а также список нескольких типов, известных по описательным материалам. Общее число этих типов в развернутой схеме на стр. 356 – 358 достигает 15, а в упрощенной схеме на стр. 360 доведено до 8 и, по словам автора, не может быть далее сокращено. Мы не будем приводить здесь обобщенных характеристик каждой из четырех групп по А. Сэндерсону. Пока отметим лишь, что третью группу, “нео-гигантов” он готов вслед за Б. Эвельмансом и другими авторами сближать с гигантопитеками, а четвертую группу, связанную с высокогорными лесами, помещает где-то между самыми примитивнейшими из гоминид и высокоразвитыми понгидами (обезьянами), но все же ближе к последним, основным аргументом в этом случае служит реконструкция стопы, сделанная В. Чернецким, весьма спорная, как увидим ниже (Sanderson I. Oр. сit., chap. 16. В русском переводе данная глава отсутствует).

Приступая к изложению своей схемы, А. Сэндерсон заверял нас, что он будет исходить отнюдь не из вариаций размера особей, что, по его словам, не имеет отношения к сути дела. Но в дальнейшем все же именно рост волей-неволей оказывается одним из главных классификационных признаков, что видно даже по названиям второй. и третьей групп. Действительно, сама идея о возможности разбить накопленные сведения о “снежном человеке” на несколько типов была навеяна предшествовавшими попытками классификации, в основе которых лежал преимущественно этот признак.

В результате экспедиции 1958 года Том Слик, опираясь на данные, собранные братьями Бирнами, сформулировал как почти окончательный вывод, что в Гималаях существует по меньшей мере два типа обезьяно-человеко-подобных существ (ИМ, II, №49). Этот вывод Эвельманс считает наибольшим вкладом, сделанным экспедициями Тома Слика в изучение проблемы “снежного человека”. Одному типу “йе-ти” приписываются следы, достигающие 13 дюймов в длину и черные волосы до 8 дюймов длиной, другому — следы по размерам подобные человеческим или даже значительно меньшие, а волосы более короткие и красноватого оттенка. По мнению Эвельманса, это предположение о двух (а может быть и о трех) разных типах объясняет все противоречия, которые могут быть замечены в собранных материалах. “В то время как одни очевидцы говорят, что снежный человек — гигант, все шерпы, видевшие его, утверждают, что он — меньше человека или приблизительно такого же размера”. Все сведения о том, что “йе-ти” — гигант, поступают из самых высоких мест Гималаев, с границы Тибета. По утверждению одного цитированного Иззардом паломника, один вид “йе-ти”, самый большой, живет высока в горах, другой, самый маленький, — в нижних долинах; высокопоставленный лама Пуньябайра заявил в 1957 году в г. Катманду, что, как ему известно, существует три вида “йе-ти”: “ньялмо”, ростом в 4 – 5 метров, живущие на самых больших высотах, плотоядные, затем “рими”, ростом не выше 2,5 метра, живущие ниже, всеядные; наконец, “ракшибомпо”, не превышающие 1,7 метра ростом, растительноядные (ИМ, I, №18).

Эвельманс приводит ряд свидетельств, подтверждающих существование по крайней мере двух последних типов. Он считает твердо установленным существование двух типов “йе-ти” разного размера и цвета. По всей вероятности, полагает Эвельманс, это — две различные географические разновидности одного вида. Но он допускает, что может быть речь идет всего лишь о половом диморфизме, ссылаясь на то, что старые самцы гориллы достигают огромных размеров и уже могут ходить только по земле, в то время как самки все еще лазают по деревьям. “Таким образом, самец йе-ти из самых сильных, наиболее массивного телосложения и, соответственно, из наиболее приспособленных выносить холод, может быть, является единственным, кто отваживается проникать в верхнюю зону гор в поисках добычи. Не исключено и то, что маленькие красноватые “йе-ти” могут быть детенышами больших черных, — у гиббонов цвет может полностью меняться с возрастом, от белого с небольшой примесью серого в период половой зрелости до очень черного” (Heuvelmans B. Op. cit., p. 176 – 177).

В предыдущей главе мы приводили аналогичные соображения проф. А.А. Машковцева в отношении кавказских данных: относимых преимущественно к высокогорью “алмасты” — гигантов можно толковать как огромных одиночек-самцов. Точно также есть немало оснований хотя бы часть низкорослых особей и популяций истолковать не как пигмеев, а как подростков, возможно, довольно рано отделяющихся от родителей и живущих преимущественно в более подходящих именно для них экологических условиях.

Как видим, в основе возникновения гипотезы о двух или трех видах или разновидностях “снежного человека” лежали расхождения данных: 1) о размере следов, 2) о росте, 3) об окраске волосяного покрова. Но уже приведенные размышления Эвельманса и Машковцева справедливо указывают на возможное объяснение этих различий половыми и возрастными особенностями в пределах одного вида, без предположения о разновидностях или особых типах. Приведенный выше опросный материал по различным географическим областям характеризуется также известным разнообразием показаний как по этим трем признакам, так и по другим.

Классификационная схема А. Сэндерсона основана не только на этих признаках. Однако ряд других предложенных им отличий каждой из четырех групп ABSM представляются еще более оспоримыми. Со схемой А. Сэндерсона невозможно согласиться, она не имеет под собой достаточных оснований. Укажу на такие ее слабые стороны: 1) большая часть указываемых им признаков при характеристике той или иной группы повторяется и при характеристиках других групп, или по крайней мере двух или трех из них, т.е. эти признаки не столько различают группы, сколько смешивают их, 2) некоторые признаки подтверждены еще слишком малым материалом и могут вообще отпасть при дальнейших исследованиях; 3) во многих географических районах отмечены наблюдения двух или трех обособленных А. Сэндерсоном типов ABSM , — представляется биологически невероятным обитание в тесном соседстве друг с другом каких-то разновидностей и, напротив, легко представить себе смежные, но различные возрастные стации.

Я не вижу необходимости детально опровергать теорию четырех групп ABSM А. Сэндерсона, так как, по моему мнению, эта рабочая схема неизбежно отомрет сама собой. Она искусственна. Причину ее возникновения я уже отметил выше: это вполне понятное желание автора сохранить “единый фронт” с теми, кто на прошлом этапе создали из скудных гималайских данных ошибочный образ “страшного антропоида”.

Более глубокая причина появления классификационной схемы А. Сэндерсона лежит в широко распространенном представлении зоологов, будто познание состоит в классификации. Но, по моему мнению, это не совсем так. Я отнюдь не исключаю, что в будущем мы сможем выделить разновидности, типы или локальные расы исследуемых нами животных. Но сегодня это преждевременно. У нас нет достаточного материала для надежной и строго обоснованной классификации. К тому же любая гипотетическая схема классификации, по моему представлению, в настоящий момент не помогает, а мешает как нашим исследованиям, так и нашей полемической борьбе с теми, кто отрицает самое существование вообще какого бы то ни было реликтового гоминоида.

Я предлагаю другой метод, другой ход мыслей: пока давайте строить не клетки или рубрики, а гамму или шкалу. Иными словами, представим себе известную амплитуду колебаний многих признаков в рамках данного вида. Это значит, что мы возьмем в качестве рабочей основы идею не политипизма, а полиморфизма или богатства вариаций. Выигрыш такой схемы очевиден: мы изучаем не несколько объектов, а единый объект.

В современной зоологической систематике допущение размаха вариаций в пределах вида и разновидности остается по-прежнему спорным вопросом. Одни зоологи заметное отклонение какого-либо признака считают уже достаточным основанием для выделения особой разновидности, другие же считают вид и разновидность более гибкими понятиями, допускающими более или менее значительный размах вариаций тех или иных признаков.

В пользу последнего представления можно привлечь пример из палеоантропологии: признаваемый всеми вид “неандертальский человек” (Homo neanderthalensis; Homo primigenius) отличается огромном амплитудой вариаций во многих отношениях, в том числе и по росту. Неоспоримо единство этого вида, но в то же время его представителям присуще и значительное многообразие морфологических оттенков. При этом сначала могло казаться, что речь идет о множественности локальных форм, однако, после открытия костных остатков в палестинских пещерах не подлежит сомнению огромный размах именно индивидуальных вариаций. Говоря о неандертальцах, как о цельной видовой эволюционной группе, мы в то же время различаем среди них формы то более специализированные, то более обобщенные, то далекие от неоантропа, то в довольно высокой степени схожие с ним по многим признакам. Иными словами, перед нами пример морфологически очень “расшатанного” вида.

Этот пример приведен пока только для того, чтобы по аналогии поставить вопрос: почему не представить себе не менее полиморфным и вариабильным интересующий нас вид “ночной (снежный) человек”? При этом упор, очевидно, следует сделать на полиморфизм не в смысле наличия разновидностей, локальных географических рас, а в смысле размаха индивидуальных вариаций. Последние, конечно, должны закрепляться и превращаться в локальные особенности в случае ограниченности возможностей внутривидового общения на всем протяжении ареала. Известно, что у вымирающих видов, в условиях распадения ареала на изолированные местные очаги обитания, в последних могут быстро закрепляться локальные различия. Но навряд ли эта параллель безоговорочно применима к собранным предварительным данным о реликтовом гоминоиде: пока мы имели основание предположить отрыв от общего ареала и изоляцию только некоторых очагов, в этих случаях действительно есть вероятность возникновения локальных рас или разновидностей. К тому же реликтовый гоминоид ни в коем случае не принадлежит к животным малоподвижным, прикованным на всю жизнь к ограниченному месту обитания. Мы видели, что на его азиатском ареале умещается пять видов уларов, семь видов пищух, но всего один вид бородача, один вид снежного барса: несомненно, что реликтовый гоминоид по своей способности преодолевать большие расстояния больше заслуживает сравнения с бородачом или снежным барсом, чем с уларом или пищухой. Поэтому наиболее правдоподобным представляется тезис, что на всем основном ареале обитания реликтового гоминоида, очерченном выше, он представляет собою один единственный вид.

Итак, мы принимаем как наиболее вероятное предположение: 1) весь описательный материал, приведенный в предыдущих главах, если признать его достоверным, относится к одному виду; 2) это вид. весьма полиморфный; 3) наряду с индивидуальными и, допустим, локальными вариациями, следует учитывать возрастную и сезонную изменчивость таких признаков, как окраска, а также половой диморфизм. Такое понимание вполне удовлетворительно охватывает всю сумму имеющихся в нашем распоряжении сведений.

Если речь идет об одном виде, то что это за вид, — к какому семейству его следует отнести?

Прежде всего, надо постараться выяснить, не принадлежит ли ABCM к какому-либо уже известному виду (хотя бы в качестве разновидности). Для этой цели нам следует опереться в первую очередь не на приведенный выше описательный материал, а на наличные вещественные данные. Последние скудны, но тем более надо взять из них все возможное, к тому же для сравнений у нас в руках как раз есть описательный материал, что значительно обогащает возможности обсуждения.

В основном речь пойдет о двух группах материальных препаратов: 1) о следах (поскольку они не только описаны, но и зафиксированы с помощью фото, слепков и зарисовок), 2) о мумифицированной кисти руки из Пангбоче.

Скальпы

Что касается “скальпов” из монастырей Пангбоче и Кумджунг, приписываемых “йе-ти”, то навряд ли стоит рассказывать здесь всю их длинную эпопею. Напомню, что эта находка в 1954 г. казалась очень важным событием в исследовании проблемы “снежного человека”. Были опубликованы фотографии, данные о размерах, об особенностях кожи и волос. Некоторые эксперты, как, например, проф. Вуд Джонс, утверждали, что эти “скальпы” могли быть искусственно сделаны из кожи, взятой с плеча какого-нибудь копытного животного. Много изобретательности и остроумия проявил д-р Б. Эвельманс для обоснования гипотезы о подлинности этих “скальпов”. Но именно ему-то и принадлежит честь мужественного отказа от обманчивого пути и блестящего раскрытия тайны происхождения этих скальпов. Как известно, та особая отрасль сравнительной анатомии, которая занимается изучением волос, не располагает никакими средствами систематики, так что по образцам волос невозможно даже сказать, принадлежат ли они хищнику, грызуну, копытному, примату, — специалисты принуждены прибегать к атласам для определения, сравнивая свои образцы с волосами разнообразных животных. Б. Эвельманс блестяще довел до конца поиски животного, из кожи которого были изготовлены некоторые обнаруженные в непальских монастырях “скальпы”, приписываемые “снежному человеку”. Это оказалась весьма редкая разновидность горной козы, Gapricornis sumatrensis thar. Комиссия экспертов, изучавшая “скальп” из Кумджунга, привезенный Э. Хиллари в Америку и Европу, всего лишь повторила этот неоспоримый вывод Б. Эвельманса. История вопроса хорошо изложена в его статье “Как я рассеял тайну скальпов йе-ти? (Heuvelmans B. Gomment j'ai percй le mystйre des scalpes du yйti // Science et Avenir. Paris, 1961, №169, Mars.). Но если “скальпы” отныне отпали как вещественный материал для анатома и зоолога, то совершенно справедлива и выдвинутая мысль, что раз есть подделки, значит соперничество между буддийскими монастырями побуждало искусственно изготовлять то, чем другие располагали и привлекали публику; значит где-то могут найтись не копии, а оригиналы.

Эти “скальпы” конической формы сыграли плохую роль в истории реконструкций внешнего облика “снежного человека”. Английский антрополог В. Чернецкий и чешский антрополог Э. Влчек попытались каждый по своему реконструировать форму черепа и голову “йе-ти” исходя из своеобразия его “скальпа” (Чернецкий В. О природе снежного человека (приложение к книге: Иззард Р. По следам снежного человека. Пер. с англ. Предисловие С. Обручева. М., 1959, с. 218 – 220); Vlček E. Co vime o “snežňem muži?” // Živa, 1958, Ročnik VI (XLIV) [6 (44)??], ą2, Brězen.). Â. Чернецкий пошел еще дальше и к голове чисто умозрительным путем присоединил очертания корпуса и конечностей. Получилось нечто в высшей степени несуразное. Но, к сожалению, эти рисунки В. Чернецкого получили широчайшее распространение и оказали влияние на воображение тех, кто трактовал “снежного человека” как чудовищного антропоида, не имеющего близкого подобия среди живых существ.

Но если “скальпы” сами по себе ничего не могут сказать нам о форме головы “снежного человека”, то все же приданная им коническая форма не случайна: с Гималаев, отчасти и из других областей мы имеем в описательных материалах неоднократные указания на коническую форму головы этих существ. Навряд ли это может быть объяснено специфической формой черепа, ибо во множестве других описаний нет и намека на такую отличительную особенность головы. Правда, на черепах некоторых ископаемых гоминид — питекантропа, родезийского человека — заметен выступающий сагиттальный шов, но далеко не достаточный, чтобы придать голове видимость конической. Очевидно, разгадку надо искать в деформации кожных покровов.

Можно ли предложить какое-нибудь удовлетворительное объяснение гипотезе о значительном разрастании подкожной клетчатки в виде толстого валика, идущего через макушку и, может быть, придающего голове многих экземпляров “снежного человека” как бы вытянутую вверх, яйцеобразную форму, даже если исключить особенное развитие сагиттального шва на черепе как места прикрепления сильных жевательных мышц (височных мышц)? Да, такой “мысленный эксперимент” представляется возможным. А именно, основой для него может явиться описание очень своеобразной позы сна “снежного человека”, данное В.А. Хахловым: самка, которую его информатор наблюдал почти ежедневно на протяжении нескольких месяцев, спала (по-видимому, днем) ничком на подогнутых под себя немного расставленных коленях и локтях, положив кисти рук на затылок и в качестве пятой точки опоры упираясь в землю головой, причем, по словам рассказчика, не столько лбом, сколько верхней частью головы, в той или иной мере подогнув голову под себя. В пользу правдоподобия такого описания позы сна могут быть приведены следующие соображения. Во-первых, именно эта поза зафиксирована и у очень маленьких детей человека, что можно принять за онтогенетическое повторение функции, имевшей биологический смысл у далеких предков. Во-вторых, наличные в наших описательных материалах случаи неожиданного приближения людей к спящей особи “снежного человека” неизменно подчеркивают, что особь спала ничком, хотя, разумеется, неожиданность и испуг исключали более точную фиксацию позы, в частности, положение передних конечностей и головы. В-третьих, описанная поза сна дает удовлетворительное объяснение довольно необычному, но совпадающему в нескольких независимых описаниях расположению ворса волос на теле “снежного человека”: в верхней части тела — ворсом вверх, в нижней части тела -ворсом вниз; как известно, даже направление роста волос на руке и предплечьи антропоидов и человека в сторону локтя является приспособлением для отекания дождевой воды при позе, когда кисти рук находятся на голове, — тем более указанное направление роста волос на теле “снежного человека” должно было наилучшим образом обеспечить стекание дождевой воды при указанной выше позе сна. Раз так, становится понятной необходимость значительного разрастания подкожной клетчатки и образования не только благоприобретенных, но, возможно, и наследственных кожных утолщений, “мозолей” как на коленях и локтях, упирающихся подчас в каменистый и даже ледяной грунт, так и по сагиттальному краю головы, также упирающемуся в этот грунт; В.А. Хахлов подробно передает сведения о затвердении и огрубении, “как подошва у верблюда”, обезволошенных мест кожи на локтях и коленях, но лишь бегло упоминает, что то же самое наблюдается и на лбу, не говоря об остальной части головы и не связывая этого с ее заостренностью к затылку.

Стопа, локомоция

Перейдем к первой группе материальных препаратов, имеющихся в нашем распоряжении для суждения о морфологии и систематическом положения ABSM — к обширным сериям то более, то менее удачных фотографий следов этого существа (преимущественно на снегу), дополняемым слепками, а также зарисовками, замерами и описаниями его следов.

Именно следы “снежного человека” долгое время давали повод для самых разноречивых и при этом категорических суждений: авторитетно утверждали, что это следы медведя, лангура (тонкотела), босого человека. Все эти предположения, основанные на недостаточно точном анализе, хотя для этой цели существует целая высокоразвитая отрасль полевой зоологии, так же как и криминалистики (ихнология), давно сданы в научный архив. Но бывают в истории той или иной проблемы такие вопросы, которые любители споров снова и снова извлекают на свет только потому, что они не дают себе труда учиться. К сожалению, о проблеме реликтового гоминоида нередко высказываются те, кто не знает уже пройденных этапов науки. Но в настоящей книге, посвященной не прошлому, а современному состоянию вопроса, незачем разбирать те наивные догадки, которые некогда высказывались вследствие новизны темы даже весьма солидными экспертами, а в дальнейшем, при внимательном разборе аргументов и данных, канули в Лету. Вполне достаточно будет отослать интересующегося читателя к компетентному разбору всех этих отпавших версий в не раз уже упоминавшейся книге бельгийского зоолога Эвельманса (Heuvelmans B. Op. cit., р. 133 – 148). Общий итог скрупулезного рассмотрения как данным автором, так и другими, выдвигавшихся прежде предположений состоит в том, что подавляющая часть сфотографированных, следов “снежного человека” абсолютно не может быть приписана ни медведю, ни единственной водящейся в Гималаях более или менее крупной обезьяне — лангуру (тонкотелу). Крайне несерьезна и не заслуживает опровержений версия А. Розенфельд и С. Обручева, будто следы, приписываемые “снежному человеку”, могут оставлять на снегу горцы, разувающиеся на перевалах ради экономии обуви.

Современный этап в вопросе о следах ABSM состоит в следующем. Адекватность “классических” снимков, сделанных Шиптоном в 1951 г., подтверждена в настоящее время обильным контрольным материалом, хотя никому не удалось пока превзойти качество шиптоновских фотографий. Интересным дополнением явился гипсовый слепок следа, доставленный экспедицией Тома Слика в 1958 г. Из не-гималайских материалов следует отметить слепки и зарисовки следов в Северней Америке, принадлежащие Айвену Сэндерсону и Питеру Бирну. Некоторый предварительный материал, к сожалению, лишь в виде оконтуровок и зарисовок следов, представлен к настоящему времени и с Кавказа. В общем, в руках исследователя — значительная серия следов, зафиксированных с весьма различной степенью точности.

Главный вопрос состоит теперь в том, можно ли приписать все эти следы представителям одного и того же вида и типа живых существ, или в них наблюдаются такие принципиальные различия, которые требуют отнесения их к существенно разным типам. А. Сэндерсон, рассмотрев отпечатки стопы четырех типов ABSM, приходит к выводу, что “классические” шиптоновские следы глубочайшим образом отличают четвертый тип, т.е. группу “суб-гоминид”, от первых трех. Это служит одной из главных опорных точек для всей идеи А. Сэндерсона о необходимости разделить ABSM на качественно особые группы или типы. А. Сэндерсон выражает согласие с “русскими учеными” в том, что следы типа “алмас” мало чем отличаются от следов неандертальца и, следовательно, сам “алмас” может рассматриваться как потомок неандертальца; этого же типа следы найдены и в Америке, и в Африке. В этих следах очень много общего со следами современного человека, никогда не носившего обуви, и лишь очень тонкий анализ вскрывает отличия. Напротив, полагает А. Сэндерсон, шиптоновский след “снежного человека” весьма отличается от человеческого, хотя бы и неандертальского. Этот шиптоновекий след представляется А. Сэндерсону чем-то не укладывающемся в рамки морфологии известных млекопитающих: большой палец огромный, но не приведен, как у человека, а отставлен, второй палец тоже отставлен от трех остальных (Sanderson I. Op. cit., Appendix В; Сандерсон А. Op. cit, Приложение А). Но в этом своем суждении А. Сэндерсон не самостоятелен — он полностью опирается на исследования В. Чернецкого. Поэтому, если мы хотим разобраться, нам придется познакомиться с историей изучения вопроса.

В своей первой статье (1954) В. Чернецкий сделал важное сопоставление контура стопы “снежного человека” по шиптоновскому снимку не только с очертанием следа гориллы, с которым они резко расходятся, но и с окаменевшим отпечатком следа неандертальца, сохранившимся в “Пещере Ведьм” — Танаделла-Базуа — в Лигурии и опубликованным проф. А.К. Бланком в 1952 г. Оставим пока в стороне некоторый неоправданный произвол В. Чернецкого в реконструкции деталей следа “снежного человека” (II и V пальцы). Так или иначе, контуры стопы “снежного человека” и неандертальца, несмотря на значительное различие индивидуальных абсолютных размеров, по справедливым словам В. Чернецкого, “обнаруживают величайшее сходство”.

Однако, несмотря на это, в итоге обсуждения В. Чернецкий делает неожиданный вывод: никакого близкого родства между “снежным человеком” и гоминидами установить нельзя, особенности стопы “снежного человека” требуют отнести его к особому роду и семейству, в то время как непосредственная генетическая связь между современным человеком и неандертальцем может считаться неоспоримой. Что же привело В. Чернецкого к такому выводу? В отпечатке ноги “снежного человека”, пишет он, “совмещаются и обезьяньи и человеческие черты… Обезьяньи признаки: большой палец очень короткий и отклонен внутрь. Бросающиеся в глаза человеческие признаки: короткие пальцы и общие очертания широкой ступни. Характерными для снежного человека признаками являются исключительно широкая и массивная пятка, а также соотношение между длиной ступни и ее шириной у пальцев… Ширина и массивность пятки снежного человека чрезвычайно показательны. Этот человеческий признак у снежного человека выражен даже более ярко, чем у современного человека и у ископаемого неандертальца” (Чернецкий В. О природе снежного человека (приложение к книге: Иззард Р. По следам снежного человека. Пер. с англ. Предисловие С. Обручева. М., 1959, с. 218 – 220).

Вторая статья В. Чернецкого (1960) посвящена специально реконструкции стопы “снежного человека” на основе фотоснимка Эрика Шиптона. Сначала В. Чернецкий, глядя на очертания следа, изготовил гипсовую модель стопы, затем этой моделью произвел отпечатки на снегу, оказавшиеся весьма сходными с естественными следами. Тогда было дано весьма точное анатомическое описание этого гипсового макета, отожествляемого со ступней “снежного человека”. С самого начала эта методика покоится на ошибке: естественные следы оставлял не жесткий предмет, какова гипсовая модель, а мягкий и подвижный; сходство искусственных следов с естественными отнюдь не доказывает, что механика их образования была тождественной, т.е., что “снежный человек” опускал на поверхность неподвижную как застывший гипс стопу. Напротив, сходство следов доказывает неполное сходство модели с натурой. Да и что значат с точки зрения анатомии такие слова, описывающие в деталях эту гипсовую модель: “мизинец менее согнут, чем остальные пальцы”? Значит ли это, что остальные более способны сгибаться, или что они так и окостенели в этом согнутом положении?

И все же, несмотря на эти неосторожные отожествления, в реконструкции В. Чернецкого можно отличить то, что отражает объективную действительность, от того, что механически и искусственно устроено для получения сходства следа. К последнему относится в особенности реконструкция несуразного, противоречащего морфологии приматов второго пальца, тогда как особенности его отпечатков на снегу должны быть объяснены не его статической формой, а его подвижностью, его движением в момент ступания по снегу. Вот эта-то ошибка, кстати, и ввела в заблуждение А. Сэндерсона, поместившего противоестественную выдуманную В. Чернецким стопу “снежного человека” даже на обложку своей книги. Французский антрополог А. Валлуа также останавливается в полном недоумении перед этой реконструкцией второго пальца: “его форма, восстанавливаемая таким образом, не соответствует ничему известному ни у людей, ни у обезьян; она не поддается объяснению”. Несколько ниже А. Валлуа приближается, как мне кажется, к правильной разгадке: “Некоторые необъяснимые черты этого отпечатка не дают признать его без оговорки: не скользила ли оставившая его стопа, как это часто бывает, если идти по мягкому снегу, или если почва расположена полого” (Vallois H. Du nouveau sur I'Homme des neiges? // L'Anthropologie, 1960, t. 64, p. 381 – 382).

Из бесспорных же наблюдений В. Чернецкого над своим макетом отметим следующее.

Передняя часть ступни очень широка (около 43% длины), что, как справедливо отмечает В. Чернецкий, обнаруживается также на ступне неандертальца из пещеры Киик-Коба в Крыму. Кости плюсны укорочены сравнительно с ногой современного человека, а фаланги длиннее. Глубина отпечатка, сделанного в снегу большим пальцем, наводит на мысль, что он несет на себе значительную часть веса тела; он значительно более отставлен, чем это возможно у современного человека и, очевидно, может быть использован для захвата предметов или для карабканья. Второй палец длиннее первого, что наблюдается у современного человека лишь в качестве отклонения от нормы и обычно связано с повышенной способностью захвата; при неустойчивом прямохождении “снежного человека”, вероятно, характерно было включение этого удлиненного второго пальца в балансирование в большей степени, чем у современного человека. Слабость отпечатка пятого пальца “снежного человека” В. Чернецкий сопоставляет с тем, что и в стопе современного человека две периферические фаланги пятого пальца часто слиты вместе, — следует предположить, что у “снежного человека” он держался более прямо, чем остальные пальцы. Обращаясь к данным криминалистики о следах босой человеческой ноги, В. Чернецкий обнаруживает сходство в том, что задняя часть пятки, касаясь поверхности снега, отбрасывает крохотные кучки снега. Криминалистика подчеркивает, что наиболее глубокие отпечатки следов человека оставляют наружная сторона задней части пятки и внутренняя сторона большого пальца, а наименее глубокие — наружная сторона подошвы около мизинца и внутренняя сторона около большого пальца. Эти детали хорошо видны на следах и гипсовом слепке стопы “снежного человека”. Таким образом, данные криминалистики свидетельствуют, что шиптоновский “снежный человек” должен ходить, в общем, примерно также, как ходит человек, хотя сравнительная анатомия указывает на некоторые частные особенности его стопы сравнительно с нашей.

Итак, если отбросить указанные выше ошибки в методе реконструкции, основные наблюдения В. Чернецкого ведут, казалось бы, к единственно возможному выводу: шиптоновский след оставлен стопой гоминидной, отклоняющейся в ряде частных признаков от стопы Homo sapiens примерно настолько же, как стопа палеоантропа. Но совершенно неожиданно В. Чернецкий заканчивает свою статью ни чем не подкрепленным мнением, что “снежный человек” вероятно схож с ископаемым гигантопитеком (Тschernezky W. A Reconstruction of Foot of the “Abominable Snowman” // Nature. London, 1960, v. 186, №4723, May, 7, p. 496 – 497)! Как видим, только некоторые ошибки и непоследовательности В. Чернецкого толкнули А. Сэндерсона к тезису, что в то время как стопа первых трех групп или типов ABSM сходна с неандертальской, стопа четвертой группы совершенно отлична и даже ближе к понгидам, чем к гоминидам.

Если А. Сэндерсон, вслед за В. Чернецким, отодвинул след “йе-ти” (“ми-ге”) слишком далеко от человеческого, то надо признать в общем убедительным его анатомический анализ гипсовых отливок следов из Британской Колумбии и Северной Калифорнии, которые, напротив, на первый взгляд выглядят вполне человеческими. По фотографии отливки видно, говорит А. Сэндерсон, что оставившие эти следы существа идут с пальцами расположенными не веерообразно по линии движения, как у медведя и не с повернутыми наружу от линии ходьбы, как у человека, а с пальцами, направленными вперед по линии ходьбы. Анализ далее показывает, что хотя стопа огромная и кажется с первого взгляда длинной, на самом деле она очень короткая и широкая (с показателем длины к ширине 1.61). За пальцами видны две подушечки и А. Сэндерсон выдвигает интересную догадку, что не первая, а вторая подушечка отмечает место окончания пальцев, — в таком случае оказывается, что пальцы — огромной длины, к тому же косая линия идет вверх от окончания первого пальца к окончанию пятого пальца, в противоположность тому, что мы видим на стопе современного человека. На изучаемом следе грязь не зажата между, пальцами, что отмечается на сотнях тысяч человеческих отпечатков, — А. Сэндерсон предлагает объяснить это наличием перепонок между пальцами (Sanderson I. Op. cit., Appendix В; Сандерсон А. Op. cit, Приложение А (??)). Однако нельзя ли объяснить это большей силой приведения пальцев друг к другу, чем у современного человека?

В этой связи надо обобщить наблюдения и над другими отпечатками следов “снежного человека” и его аналогов: в большом числе случаев может быть отмечено, что длина пальцев превосходит таковую у современного человека. Это наблюдение не противоречит впечатлениям, что след “широкий” или, напротив, что он “длинный, узкий”: у фалангово-плюсных сочленений он шире, чем у современного человека, так что если речь не идет о длиннотно-широтной пропорции, он действительно может быть назван “широким”, тем более при раздвинутых пальцах, если же брать контур следа в целом и не фиксировать внимания на линии фалангово-плюсных сочленений, он, в силу необычайной длины пальцев, особенно если они сжаты, действительно выглядит “удлиненным” и тем самым “узким” сравнительно с человеческим следом.

Вернемся еще раз к методике анализа следов В. Чернецким.

По-видимому, в рассуждение В. Чернецкого вкралось несколько ошибок, объясняющихся двумя причинами: во-первых, он взял шиптоновский снимок следа “снежного человека” изолированно от всех других снимков и описаний следов этого существа, вследствие чего принял некоторые случайные динамические положения пальцев за устойчивые морфологические видовые признаки; во-вторых, он взял отпечаток ступни лигурийского неандертальца изолированно от имеющегося костного материала по ступням неандертальцев, вследствие чего тоже принял кое-что случайное в данном следе за общее и типическое для древних ископаемых гоминид.

Если мы сопоставим шиптоновский снимок с другими, то увидим, что случайными, хотя подчас и повторяющимися чертами являются в нем: 1) отсутствие на отпечатке V пальца, что, может быть, связано с повышенной экстензией этого пальца, особенно на снегу; 2) повернутость I пальца несколько внутрь. Эта вторая черта отмечена и в описаниях следа “снежного человека” Вис-Дюнантом и Пьером Борде, однако гораздо чаще на фотографиях и в описаниях, а также на упомянутом гималайском слепке она отсутствует. На слепке большой палец тесно прижат ко второму, как на стопе человека. Том Слик и Питер Бирн отмечают “у”-образное (может быть: V-образное??) ответвление большого пальца по отношению к другим, необычайно напоминающее окаменелый след неандертальца из Лигурии. Геологи и охотники, описывающие аналогичные следы на Памире, также постоянно отмечают “оттопыренный”, “откинутый” большой палец, как отличие данных следов от медвежьих и человеческих (Щербаков, Шалимов, Юсупов). О “значительно отставленном большом пальце” на следе рассказывает и очевидец с Тянь-Шаня (Тохтасынов). Казахи, информировавшие В.Д. Хахлова, чтобы продемонстрировать отличие ступни “дикого человека” от человеческой, клали ладонь руки на землю, подгибали по две концевых фаланги у четырех пальцев, при этом раздвигая их насколько возможно, а большой палец, хотя и прижимали сбоку ко второму, но конец его отводили в сторону. В кавказском материале мы тоже встречаем указания на заметную отодвинутость большого пальца в сторону (Леонтьев), причем в одном случае информатору, опытному охотнику и следопыту, было показано изображение шиптоновской фотографии и он, исправляя предъявленный набросок, подчеркнул, что большой палец отстоял в сторону больше, чем на нем.

Таким образом, оказывается, можно построить целую гамму положений большого пальца начиная от прижатого к другим, как у человека, до откинутого если и не как у антропоида, то значительно больше, чем это возможно на стопе человека; привлекшая внимание В. Чернецкого ситуация, когда большой палец одновременно и несколько отодвинут и как бы обращен концом вовнутрь, вполне укладывается в эту гамму многообразных положений большого пальца. Она свидетельствует бесспорно не о какой-то застывшей статической морфологической особенности, а о высокой подвижности I-го пальца на стопе “снежного человека”.

Мы подошли к вскрытию основной методической ошибки В. Чернецкого, А. Сэндерсона и других авторов, занимавшихся реконструкцией стопы “снежного человека” по его следам. Они реконструировали по отдельному слепку лишь морфологию стопы, а не моторику, не подвижность пальцев. Подход к отпечатку стопы оказался не динамическим, а статическим: словно эти пальцы всегда зафиксированы в том положении, в каком они отпечатались. Эта чистая морфология без учета подвижности привела ко множеству неосмотрительных умозаключений: след с отведенным первым пальцем — это один тип животного, с приведенным — совсем другой тип и т.п. Не принимается во внимание, что при разной скорости ходьбы на разном грунте, как и при разных уклонах боковые и тыльно-подошвенные движения пальцев должны быть различны — в одном случае пальцы сильнее цепляются за грунт, в другом слабее, в одном случае балансирование затруднительнее, чем в другом и т.п. Таким образом одно и то же двуногое существо, как и разные особи того же вида, могли оставлять довольно большую гамму отличающихся друг от друга следов в разное время, в разных условиях передвижения.

Эти затруднения в анализе следов реликтового гоминоида, вернее, в суждении о нем по его следам вполне объяснимы. Ихнология — та отрасль зоологии, которая занимается изучением следов или “наука о следах”, — довольно хорошо разработана, так как имеет немалое значение для криминалистов, охотников, натуралистов, наконец, — палеонтологов. Но ихнология изучала следы известных, а не неизвестных живых существ. Такая задача, как реконструировать неизвестное животное только по отпечатку его ноги и цепи таких отпечатков еще почти никогда не возникала перед ней. Только палеонтологи в некоторой мере встречались с подобной трудностью, но и они все-таки стремились более к узнаванию животного по следам, чем к воображению чего-то совершенно нового. Заняв такую же позицию и в отношении ABSM, мы уделим больше внимания его моторике.

Вся имевшаяся в нашем распоряжении серия фотографий, зарисовок, слепков изучаемого нами вида дает основание видеть характернейшее отличие его стопы от стопы человека не в морфологической отставленности, а в динамической отставляемости и приводимости I пальца в зависимости от особенностей грунта, на который в данный момент ставится стопа, и других обстоятельств. Теперь остается лишь ответить на вопрос: отличает ли эта особенность стопу ABSM от стопы неандертальца? Конечно, если брать только один окаменевший отпечаток следа (или несколько близких на однородном грунте), невозможно высказать суждения о степени подвижности большого пальца у неандертальцев. Но палеоантропология дает возможность составить известное представление о степени боковой подвижности их большого пальца. В образцовой работе Г.А. Бонч-Осмоловского и В.В. Бунака показано, с одной стороны, что боковая подвижность большого пальца кииккобинца и других палеоантропов, конечно, не была столь неограниченной, чтобы давать право сближать ее с противопоставлением и хватательной способностью большого пальца антропоидов, но все же, с другой стороны, признаки, связанные с приведенностью I луча, обнаруживают несомненный сдвиг в антропоидном направлении и свидетельствуют о большей возможности отведения и приведения у палеоантропов, чем у современного человека (Бонч-Осмоловокий Г.А. Скелет стопы и голени ископаемого человека из грота Киик-Коба. Под ред. В.В. Бунака. М. – Л., 1954, с. 172, 176, 180).

Таким образом, один из основных признаков, по мнению В. Чернецкого, отличающих след “снежного человека” от следа неандертальца, отпадает. Мы еще более убедимся в этом, если теперь рассмотрим два других момента: вопрос об относительной длине большого пальца и вопрос о способности всех пальцев стопы раздвигаться. Как мы видели, Чернецкий обратил внимание на то, что большой палец “снежного человека” относительно короток, отнеся это к его “обезьяньим признакам”. Но нет ли этого “обезьяньего признака” и у палеантропов? Оказывается, и стопа киик-кобинца, и стопа европейских и палестинских палеоантропов характеризуются относительной короткостью большого пальца (при относительном удлинении латеральных лучей) (Ibiden, с. 168 – 180). И именно этот же признак, относительную укороченность первого пальца (сравнительно с человеческой ногой) мы видим и на лучших снимках следа “снежного человека”, и в описаниях их у Шиптона я Борде, и в других источниках, например, в показаниях казахов, записанных Хахловым. Своего рода исключением представляется описание и зарисовка следа Леонтьевым: большой палец здесь длиннее остальных, но это может быть объяснено тем, что по словам Леонтьева, “каптар шел на подогнутых пальцах, т.е. как бы цепляясь пальцами за снежный покров”. Латеральные пальцы у неандертальца, а, следовательно, можно думать, и у реликтового гоминоида, обладают большей подвижностью в вертикальном (подошвенно-тыльном) направлении, чем большой палец, и в описанном случае последний мог, очевидно, в несколько большей мере лежать вытянутым на поверхности снега, чем остальные, согнутые и зарывшиеся в снег. В нашем распоряжении есть и две, еще не опубликованные, оконтуровки следов “дикого человека” на Кавказе, сделанные летом 1960 г. Оба следа — не на снегу, а на влажной земле. Они принадлежат особям разного размера, найдены один в долине, другой высоко в горах. Но оба имеют то общее, что большой палец далеко выдвинут вперед; внимательно рассматривая эти оконтуровки, можно придти к выводу, что остальные четыре пальца на них просто не обведены: вероятнее, что они здесь не зарылись в грунт, в то время как первый палец остался на его поверхности, а приподняты вверх над грунтом, так что опорой служит только подушечка за пальцами. Большой палец на этих оконтуровках очень велик, четыре остальных должны быть, по крайней мере в ширину, значительно меньше него.

Точно так же у ископаемых палеоантропов большой палец отличается особенной массивностью, превосходящей массивность большого пальца человека (Бонч-Осмоловский Г.А. Op. cit., с. 172). И снова мы видим этот признак ясно выраженным на изображениях и в описаниях стопы или следа реликтового гоминоида: по описанию Хахлова, “большой палец заметно массивнее остальных”, до словам Жамцарано, “большой палец неестественной толщины”, по словам охотника Шаимкулова, “след от первого пальца был крупнее, чем у человека”, по словам геолога Шалимова, “след большого пальца значительно крупнее остальных”, — словом, массивность большого пальца бросается в глаза и разнообразным наблюдателям, и при анализе фотографий и слепка. При этом, впрочем, совпадает с характеристикой костей неандертальца и то, что кости остальных четырех пальцев также в общем шире, чем у человека. “Пальцы стопы кииккобинца несколько уплощены по сравнению с таковыми современного человека и антропоморфных обезьян. Характерна заметная уплощенность головок концевых фаланг” (Ibidem, с. 168). Эта уплощенность несомненно служила опорой для крупных ногтей. То же у “снежного человека”: например, по Борде, “остальные три пальца значительно толще пальцев следов человека” (ИМ, I, №15, с. 59). Как у кииккобинцев (и других неандертальцев), пальцы ноги реликтового гоминоида характеризуются в общем одинаковой длиной: по Хахлову, III, IV, V пальцы длиннее и играют большую роль при передвижении, чем у человека (ИМ, IV, №122, с. 53). Леонтьев подчеркивает, что “от мизинца до большого пальцы почти одинаковой длины” (ИМ, III, №120, с. 116).

Весьма наглядной является и параллель в раздвигаемости и общей подвижности пальцев ноги у неандертальца и “снежного человека”. “В плюсно-фаланговом сочленении тыльно-подошвенная и боковая подвижность стопы кииккобинца имела больший размах по сравнению со стопой современного человека. Межфаланговые тыльно-подошвенные и боковые движения у кииккобинца были менее ограничены, чем у современных людей, особенно в сочленении боковых и средних фаланг, при том общая подвижность возрастала от II к V пальцу. Таким образом, подвижность пальцев у кииккобинца отличалась от таковой современного человека: для кииккобинца характерна увеличенная подвижность латеральных пальцев”. Напомним, что характеристика кииккобинца в отношении стопы распространяется и на других палеоантропов. Вместе с тем и в стопе младенца наблюдается при некоторых рефлексах экстензия или веерообразное расхождение пальцев. Г.А. Бонч-Осмоловский с полным основанием писал, что неандертальскому человеку, по сравнению о современным человеком, была свойственна “растопыренная мощная стопа с более свободными боковыми движениями и увеличенным числом опорных точек” (Бонч-Осмоловский Г.А. Op. cit., с. 171, 185, 172). “Многие особенности строения указывают на то, что II и IV лучи стопы кииккобинца расходились заметно больше, чем у современного человека и антропоморфных”, — замечает В.В. Бунак (Ibidem, с.168). И вот перед нами совершенно ясная параллель в отпечатках и описаниях следов “снежного человека”. “Следы этого существа имели широко расставленные пальцы”, сообщали монгольским ученым араты после посещения их стойбища волосатым голым человеком (ИМ, III, №73, с. 16). Одно из основных отличий стопы “ксы-гыик”, о котором рассказывали В.А. Хахлову казахи, это -широко расставленные пальцы, что они демонстрировали, положив на землю кисть руки с подогнутыми двумя концевыми фалангами и раздвигая основные фаланги насколько это было физически возможно (ИМ, IV, №122, с. 52). Пьер Борде, на основе анализа следов “снежного человека”, констатирует, что “пальцы не полностью смыкаются при ходьбе” (ИМ, I, №15, с. 60). Зарисовка и наблюдения следа “каптара” В.К. Леонтьевым свидетельствуют: “Все четыре пальца ступни не примыкали друг к другу, как у людей, а наоборот, были сильно раздвинуты; расстояние между ними колеблется от 0,5 до 1 см” (ИМ, III, №120, с. 116). Однако несомненно, что речь идет не о какой-то застывшей растопыренности пальцев, а лишь об их боковой подвижности: контрольным материалом может служить гималайский гипсовый слепок 1958 г., где все пальцы тесно прижаты друг к другу; то же — на американском слепке А. Сэндерсона.

Дальнейшая параллель между стопой палеоантропа и реликтового гоминоида может быть проведена в отношении ширины стопы и высоты ее свода. “Стопа кииккобинца во всех своих отделах необычайно широка”. Это огромное расширение стопы палеоантропа представляет собою, по мнению исследователей, своеобразное приспособление, компенсирующее меньшую выраженность свода. “Кииккобинский человек отличался, по сравнению с неоантропами, наиболее широкой стопой и наименее высоким сводом”. При этом его относительное плоскостопие было более выражено в длину свода и менее — в ширину (Бонч-Осмоловский Г.А. Op. cit., с. 168, 170, 178). Ничего не подозревавшие об этих тонкостях антропологической науки казахи единодушно указывали В.А. Хахлову, во-первых, на несообразную ширину ступни “дикого человека” сравнительно с человеческой (“ступни были широки, как растоптанные сапоги”), во-вторых, на ее плоскостопие или лапообразность (“следы, как от человеческой ноги, одетой в ичиги”). На непомерную ширину следа реликтового гоминоида есть много других указаний. “Большие, широкие ступни” отмечает Б. Тобухов в Кабардино-Балкарии и о том же говорят многочисленные данные, скажем, с Гималаев, например, классический шиптоновский снимок 1951 г. Наблюдатель следов в Тянь-Шане У. Тохтасынов отмечая, что “следы оказались похожими на человеческие, но имели плоскую ступню…” (ИМ, IV, №122, стр.52-53; ср. цитированные выше сообщения по Тянь-Шаню и Кавказу). Об относительно меньшем поперечном плоскостопии, чем продольном, свидетельствует описание следа одним опытным охотником в Северном Азербайджане: передняя часть стопы шире человеческой, середина же стопы отпечаталась слабо и в этом месте след узкий. Можно было бы привести еще ряд схожих данных.

Что касается ширины и выраженности пятки, то в этом отношении труднее сопоставить данные о следах реликтового гоминоида со стопой кииккобинца. Последняя, как мы знаем, характеризуется большой шириной во всех отделах, в том числе и в пяточном. Мы встречаем указания на широкую пятку и на следе или стопе реликтового гоминоида, например, в опросных данных Хахлова, на снимке Шиптона и т.д. Уже одного этого было бы достаточно, чтобы отвергнуть мысль В. Чернецкого о широкой пятке “снежного человека”, как признаке, отличающем его стопу от стопы неандертальца. Но на следах реликтового гоминоида отмечается большое многообразие очертаний пятки, вызванное, может быть, причинами не миновавшими и след неандертальца из Лигурии: и тот и другой, очевидно, опирался на пятку в весьма разной степени в зависимости от грунта. уклона поверхности и других причин. В антропологии (В.П. Якимов) уже высказывалось обоснованное мнение, что неандертальский человек в меньшей степени пользовался опорой на пятку, чем современный человек. В данных о следах реликтового гоминоида перед нами развертывается огромное количество вариаций от подчас глубоко вдавленной широкой пятки до ее очень суженного или укороченного контура и даже до ее полного отсутствия на отпечатках, создающего впечатление, что существо двигалось, опираясь исключительно на переднюю часть ступни (в особенности при подъеме в гору, что отмечено В.К. Леонтьевым).

Г.А. Бонч-Осмоловский и В.В. Бунак, прежде всего на основе изучения костей стопы, а также и голени, дали реконструкцию особенностей прямохождения не только кииккобинца, но и ископаемого человека вообще, в частности, палеоантропов. Это, говорит В.В. Бунак, “некоторый переходный вариант между плоской стопой с отведенным I лучом, свойственной обезьянам вообще, и сводчатой с приведенным I лучом, характерным для современного человека”. Г.А. Бонч-Осмоловский писал: “Как давно установлено всеми исследователями неандертальского человека, его тело не было в полной мере приспособлено к прямому положению. Об этом говорят и слегка согнутые в коленях ноги, и наклоненная вперед голова, и недостаточно выраженный S-образный изгиб позвоночника. Несовершенство прямого положения, очевидно, было связано с недостаточной уравновешенностью всего корпуса: при опоре на две ноги неандерталец должен был для поддержания равновесия балансировать. Вот такому балансированию при стоянии и ходьбе в полной мере отвечала его растопыренная мощная стопа с более свободными боковыми движениями и увеличенным числом опорных точек. Биологическая целесообразность подобной стопы еще более подчеркивается жизнью в пересеченной полугористой местности, к которой приурочены почти все основные находки примитивного ископаемого человека. Было бы ошибочно думать, что обладатели такой стопы медленно и плохо передвигались по земле… Но неандертальцы передвигались несколько иначе, чем мы. Вероятнее всего, они не столько ходили, сколько бегали трусцой, раскачиваясь и размахивая руками” (Бонч-Осмоловский Г.А. Op. cit., с. 178-180, 172).

С этими палеоантропологическими соображениями в общем удивительно гармонируют обильные разрозненные данные о наблюдениях за прямохождением реликтового гомииоида. По данным В.А. Хахлова, отпущенная на волю самка убежала “неуклюже переступая, болтая длинными руками”, отпущенный самец “побежал, широко расставляя ноги и неуклюже болтая руками”, другая отпущенная самка бежала в камыши, “широко расставляя ноги, как будто у нее на каждой ноге было привязано что-то тяжелое” (ИМ, IV, №122, ч. 1). Анализ следов Пьером Борде говорит о передвижении на параллельных, но слегка расставленных ногах, “неуверенной походкой” (ИМ, I, №15, с. 60). По данньм Небески-Войковица, существо это идет “раскачивающейся походкой”, “неуверенной покачивающейся походкой” (Nebesky-Wojkowitz R. Op. cit.). Иногда по следам можно судить, что, хотя существо шло более или менее твердой и прямой походкой, но с большими сгибами в коленях (ИМ, III, №104, с. 67). Согласно анализу следов Иззардом, “йе-ти” шел неуклюже, “казалось он во время ходьбы раскачивался взад и вперед, перенося всю тяжесть тела на носки” (ИМ, I, №14, с. 56 – 57). По описаниям монголов, “алмас” ходит с полусогнутыми коленами, бежит косолапо, размахивая руками (ИМ, I, №5, с. 8 – 10). По словам Пронина, виденное им существо “ноги расставляло широко” (ИМ, I, №27, с. 83). По словам одного из кавказских очевидцев, “оно встало на слегка полусогнутых ногах”, по словам другого, “алместы”, когда его гнали собаки, “бежал, а руки его болтались ниже колен” (См. выше, гл. 10). Однако, при всем том в очень большом числе случаев подчеркивается одновременно легкость, ловкость и чрезвычайная быстрота прямохождения реликтового гоминоида, в том числе его способность быстро идти по склону вверх большими шагами, хотя руки его при этом “болтаются” и он размахивает ими при ходьбе (ИМ, IV, №136).

Подведем итог рассмотрению вопроса о следах реликтового гоминоида. Если взять всю сумму имеющихся данных, то в 85 – 90% случаев ни фотографии, ни устные описания не дают ничего кроме самого общего, но надежного впечатления, что они похожи на человеческие. За это говорят и контуры всей подошвенной поверхности, и явно отличающая I палец от остальных массивность (что исключает смешение со следом медведя). При этом очень часто отмечается отличие следа от человеческого по величине — как в большую, так и в меньшую сторону, однако это нас сейчас не интересует, раз мы условились допустить очень большие внутривидовые и возрастные колебания размеров особей. Не более 10 – 15% материалов, относящихся к следам, дают какие-то дополнительные данные об отличиях этих следов от человеческих. Однако эти отличия едва ли не на все 100% оказались совпадающими с отличиями ступни неандертальцев (палеоантропов) от ступни современного человека. Те, кто снимал фотографии и слепки, как и все наши информаторы, ничего на знали о морфологии стопы палеоантропов. Навряд ли они много слышали и о стопе антропоидов. Словом, это совпадение отличий стопы “снежного человека” и стопы палеоантропов от стопы современного человека можно считать объективно доказанным и удивительно полным (Французский антрополог А. Валлуа, возражая В. Чернецкому, замечает, что сравнение стопы “снежного человека” и неандертальца мало доказательно, ибо все пропорции и размеры по неандертальцам взяты со скелетов, что не дает возможности точно установить степень растопыривания плюсны, а отсутствие мягких частей еще более затрудняет сравнение (Vallois H. Op. cit.). Однако сказанное выше показывает, насколько современная анатомия стопы неандертальцев продвинута к пониманию особенностей моторики плюсны, а к тому же А. Валлуа упускает из виду, что В. Чернецкий провел сравнение не только со скелетами, но и с отпечатками ступни в целом, найденными в упомянутой пещере в Лигурии.). Однако это вовсе не должно быть пока понимаемо, как отождествление “снежного человека” именно с неандертальским человеком: ведь вполне возможно, что те же отличия характерны и для других ископаемых гоминид и прегоминид, от которых просто не сохранилось столь богатых костных останков стопы.

Кисть

От фотографий, слепков, зарисовок и описаний следов перейдем к другому вещественному материалу, который может быть комментирован с помощью материала описательного. А именно к мумифицированной кисти руки из непальского монастыря Пангбоче.

Впервые об этой реликвии узнал в 1954 г. английский тибетолог проф. Снеллгрув, ему стало известно от монахов Пангбоче, что мумифицированная кисть, якобы имеющая большие размеры, чем человеческая, хранится в монастыре, обмотанная несколькими слоями материи и обвязанная шнуром; снять повязки — означало бы осквернить священную реликвию (Иззард Р. Op. cit., с. 181 – 182). Питеру Бирну удалось в 1958 и 1959 г. преодолеть это препятствие, увидеть мумифицированную кисть извлеченной из окутывавших ее повязок и снять с нее несколько фотографий (ИМ, II, №50). Доставить рентгеновский аппарат с аккумуляторами в высокогорный монастырь оказалось невозможным, но участники экспедиции на месте произвели частичное препарирование кисти. Частица удаленных высохших мягких тканей была доставлена в США для микроскопического и серологического изучения. Профессором Вейоминкского университета Дж. Агоджино нам были в 1959 г. любезно предоставлены как предварительные результаты этих исследований тканей, так и дополнительные фотографии, после полученных ранее от П. Бирна, для параллельного самостоятельного морфологического анализа. Все имевшееся в нашем распоряжении фотографии, так же как и предварительные итоги американских лабораторных анализов, были в 1959 г. опубликована в 4-м выпуске “Информационных материалов” (ИМ, IV, №127), а нижеследующий анализ — в специальной статье (Поршнев Б.В., Дементьев Г.П., Нестурх М.Ф. Кисть неизвестного высшего примата // Природа. М., 1961, №2, с. 61 – 63).

Прежде чем излагать гистологические и анатомические результаты, надо продолжить рассказ о судьбе пангбочской кисти и ее изучения. Лишь недавно от д-ра Бернара Эвельманса я узнал о сделанных ему Питером Бирном признаниях, свидетельствующих о величайшем прегрешении последнего перед наукой. А именно, в 1959 г., в качестве компенсации ламам за разрешение фотографировать и препарировать кисть, Питер Бирн, по его признанию, обязался затем привести ветхую реликвию “в порядок”, то есть скрепить суставы проволокой, задачу реставратора он истолковал весьма своеобразно: привез с собой набор костей кисти человека и не только надставил некоторые недостающие кости, но, как он утверждает, даже полностью заменил фаланги I и II пальцев. Последнее якобы было сделано для того, чтобы передать подлинные фаланги на исследование крупнейшему анатому-приматологу д-ру Осману Хиллу (Лондон). Однако, будь то по ошибке или по умыслу, д-ру Осману Хиллу были доставлены как раз не подлинные фаланги: это установили советские анатомы, которым д-р Осман Хилл любезно прислал фотографии костей, ѕ эти кости оказались с левой руки, тогда как пангбочская кисть ѕ правая; у них не оказалось ни малейших отклонений от нормы современного человека, неоспоримо выраженных на других костях пангбочской кисти. Эта трудно объяснимая подмена и внесла ту неясность в экспертизу д-ра Османа Хилла, о которой ниже будет речь. “Признание” Питера Бирна, не отражающее, как видим, полной истины, заставляет нас быть крайне осторожными и в анализе новых фотографий с пангбочской кисти, фиксирующих ее в нынешнем состоянии, после “реставрации”.

Эти новые фотографии были сняты в 1960 г, профессором анатомии Токийского университета Теидзо Огава, возглавлявшим в Непале японскую экспедицию по изучению проблемы “йе-ти”. Не зная предыдущих фотографий, снятых в том же монастыре Пангбоче в 1958 и 1959 гг., проф. Теидзо Огава полагал, что это — та же самая прежде известная кисть, при этом он не является антропологом и поэтому его внимание не привлекли отдельные примитивные признаки кисти. Проф. Теидзо Огава предоставил один снимок западным специалистам (он опубликован без всякого анализа в книге А. Сэндерсона), а по просьбе советских ученых любезно прислал еще два варианта фотографии. Если фотографии Питера Бирна поражают несоблюдением элементарных правил фотографирования анатомического объекта, что до крайности затрудняет анализ, то фотографии Теидзо Огава сделаны правильно, ракурс позволяет соизмерение длины костей. Зато нам приходится разделять их на три группы: 1) Кости безусловно подлинные, не подвергавшиеся отделению, не прикрепленные к проксимальнее лежащим никакими скрепками, тождественные на старых и новых фотографиях: кости пясти (и запястья), а также весь III палец, так и не подвергавшийся скелетированию. 2) Кости лишь предположительно подлинные, в том числе, по-видимому, отделившиеся еще до 1958 г. и потому отсутствующие на прежних фотографиях, а теперь прикрепленные скрепками: основная фаланга V пальца, средняя фаланга II пальца, а также по всей вероятности оставшиеся подлинными (несмотря на указанную необъяснимую дезинформацию) соединенные скрепками основная фаланга II пальца и обе фаланги I пальца (но весь первый луч на новых фотографиях, в отличие от прежних, скелетировац). 3) Кости вероятно не подлинные, то есть надставленные из другой кисти (современной): концевые фаланги V и II пальцев, средняя фаланга V пальца.

Еще одна серия фотографий, которую можно назвать третьей серией, была снята в 1961 г. экспедицией Э. Хиллари. Фотографии эти мне пока не доступны. Но рисунок, сделанный с одной из них, опубликован в упомянутой статье проф. А. Валлуа. Этот рисунок свидетельствует, что кисть находилась в 1961 г. в том же состоянии, как и в 1960 г. Он ценен тем, что впервые изображает отпрепарированиую и реставрированную кисть с ладонной стороны (следует отметить, что подпись под рисунком по необъяснимой небрежности прямо противоположна истине: там говорится, что на рисунке мы видим “тыльную сторону левой кисти”, тогда как на самом деле мы видим ладонную сторону правой кисти). Несмотря на схематичность, рисунок этот, относящийся к третьей серии, полезен для анатомических выводов.

Соответственно оказанному, мы рассмотрим сначала выводы, которые могли быть сделаны на основе данных 1958 – 1959 гг., и только после этого присоединим к ним дополнительные и обобщающие выводы, учитывающие фотографии “реставрированной” кисти, сохраняющие при самом осторожном к ним отношении большое научное значение.

Предварительные итоги дифракционных рентгеноскопических исследований дают основание считать, что со времени мумификации кисти прошло более трехсот лет, клеточная структура сильно разрушена и тканевый рисунок очень трудно заметен с помощью рентгеновских лучей. Серологические исследования, произведенные под руководством профессора Канзасского университета Чарльза Леона, дали отрицательный результат при пробах получить как осадительные реакции, так и двойные перекрестные реакции на агаре, экстрактов из сухой ткани с кисти из Пангбоче (содержавших приблизительно 0,01% белкового материала) с антисывороткой экстрактов из кожи и подкожной клетчатки человека, гориллы, некоторых других обезьян Старого Света, а также быка, свиньи, козла, лошади и медведя. Отсутствие реакции при всех пробах может быть объяснено либо слишком большим возрастом высушенных покровных тканей кисти из Пангбоче (а также возможным химическим воздействием на них при мумифицировании), либо же видовым отличием данного существа от животных, на антитела сыворотки которых производились пробы реакции.

Что касается морфологии кисти, то предварительные заключения зарубежных специалистов в общем идут в одном направлении, хотя несколько разноречивы и, с точки зрения анатомической, еще не были в печати достаточно детально аргументированы. Все сходятся на том, что по решающим признакам кисть является гоминидной. Не принадлежит ли она человеку современного физического типа? Нет, все сходятся на том, что она “почти” человеческая. Д-р Осман Хилл, директор Лондонского зоопарка, определяет ее как человеческую, т.е. не обезьянью, допуская, что у нее могут быть “суб-человеческие” черты. В своей последней статье, упоминавшейся выше (1961), д-р Осман Хилл дает следующую, несколько противоречивую формулировку: “Мумифицированная кисть, которая хранится в монастыре Пангбоче, оказалась человеческой, хотя (?) ее пястные кости в доступных фотографиях обнаруживают ряд черт, сходных с антропоидными обезьянами”. Если бы почтенный ученый вместо слов “оказалась человеческой” сказал, “оказалась гоминидной”, все было бы вполне логично. Однако следует отметить и дальнейшую эволюцию мысли Османа Хилла. В письме на мое имя от 30 июля 1962г. д-р А. Сэндерсон сообщает о высказанном ему лично суждении д-ра Османа Хилла о кисти из Пангбоче: эта кисть является человеческой, но настолько отклоняющейся от нормы, что она более всего схожа с кистью неандертальца из крымской пещеры (то есть Киик-Коба). Это заключение свидетельствует о непрекращающейся работе мысли знаменитого приматолога над загадкой пангбочской кисти, мысли, пробивающейся к разгадке несмотря на долгие колебания и неясности, вызванные, в частности, указанной попыткой подсунуть ему дезориентирующий фальшивый материал. Как увидим, последний диагноз Османа Хилла может дать мне большое удовлетворение, ибо близок к моему. Д-р Дж. Агоджино, антрополог, склоняется к заключению, что кисть принадлежит неизвестному примату, если же она человеческая, то должна была принадлежать очень странному, патологическому человеку. Он ссылается на следующие ее особенности. Кисть широка в отношении общей длины. Пястные кости слишком плоски для человека и массивны как у гориллы. Мыщелки имеют глубокую впадину и крупнее, чем у самых крупных людей. Пропорции фаланг и пястных несколько отличаются от нормальной человеческой пропорции. Большой палец, хотя достигает в длину, как у человека, до первого сустава II пальца, заметно отличается от человеческой нормы. Д-р Бернар Эвельманс считает, что такие признаки кисти из Пангбоче, как относительная длина пальцев, плотность пясти, характер округленности мыщелков, особенно на II пальце, отличают ее от кисти современного человека и, насколько можно судить по фото, очень сближают с кистью неандертальца из Шапелль-о-Сен.

Советские специалисты по сравнительной анатомии кисти приматов со своей стороны подвергли имеющиеся фотографии тщательному анализу. Особенно важна экспертиза старшего научного сотрудника Института Зоологии АН УССР Е.И. Даниловой, к которой в основном присоединился и ряд других анатомов.

Кисть, отделенная от правой руки, мумифицирована с сохранившимися высохшими мягкими тканями области ладони (мускулатура, апоневроз), а также кожи I и III пальцев. IV и V пальцы отсутствуют, II палец представлен только основной (проксимальной) фалангой, отлично видной на фотографии, III палец, сохранившийся полностью, находится в согнутом положении. С тыльной стороны запястье и пясть скелетированы, т.е. кости скелета обнажены от покровов. Головки II, III, IV пястных хорошо контурируются, линия же запястно-пястных суставов выявляется нечетко. Форма костей запястья и суставные щели межзапястных суставов не определяются.

Какие заключения может сделать анатомия на основе такого препарата? Прежде всего, важнейшие признаки скелета дают основание признать кисть гоминидной. Сюда относятся закругленность головок пястных, форма их тел, ясно выраженная радиальность пясти, относительно крупные размеры I пальца и др. Но в то же время некоторые признаки явно уклоняются от нормы и, по-видимому, выходят за пределы вариаций современного человека и в той или иной мере сближают эту кисть с кистью антропоидов. К числу таких примитивных, т.е. обезьяньих признаков кисти из Пангбоче относятся следующие: 1) Основные (проксимальные) фаланги II и III пальцев — удлиненные сравнительно с пястными, т.е. фаланго-пястный индекс, по-видимому, если раккурс фотографии не создает ложного впечатления, сильно отклоняется от человеческого в обезьяний сторону. 2) На обнаженной головке первой фаланги II пальца сильно выражен желобок в сагиттальной плоскости, что резко отличает ее от соответствующего суставного 6лока человека. 3) Основание II пястной заметно уже, чем должно быть на кисти человека, по сравнению с непомерно широкими, основаниями III и IV пястных. Кроме того, есть признаки, которые, может быть, надлежит объяснить результатами высыхания и сморщивания мягких тканей при мумификации, но которые все же было бы преждевременно вычеркнуть из списка примитивных, “суб-человеческих” признаков кисти из Пангбоче: 1) слабая развитость I пальца, особенно заметная в его конечной (дистальной) фаланге, 2) суженность межпястных промежутков, 3) как кажется по фотографии, сильно удлиненная форма ногтей II и I пальцев. Бесспорно, что кисть широка и массивна для нормального человека, причем нет никаких симптомов, которые говорили бы об акромегалии. Нет никаких указаний на то, чтобы считать кисть патологической. Судя по фотографиям, первый палец поразительно мало противопоставлен другим. При этом фотография кисти с ладонной стороны оставляет впечатление, что первый палец смещен в ладонном направлении по сравнению с кистью современного человека.

Итак, даже при большой осторожности этих начальных анатомических заключений кисть из Пангбоче следует признать примитивной, то есть принадлежащей не современному человеку, но и не какому-либо из известных антропоидов, а высшему примату семейства Hominidae. При этом экспертизы, которым мы выше следовали, имели несколько одностороннюю направленность: они фиксировали отклонения пангбочской кисти от кисти современного человека в сторону антропоморфных обезьян, это и естественно, так как перед анатомами стояла прежде всего задача определить в ней наличие и удельный вес обезьяньих и человеческих признаков. Однако, раз теперь начинает определяться ее таксономическое место, дальше надлежит учесть, что, например, по мнению Г.А. Бонч-Осмоловского, у киик-кобинца, как и вообще у неандертальцев, еще больше отклонений от человеческих пределов как раз в противоположную сторону. Наличие их тоже придется проверить на пангбочской кисти.

Для намечающегося ответа на вопрос о систематическом положении того живого существа, от которого осталась пангбочская кисть, немаловажное дополнительное значение имеет и тот факт, что эта кисть имела на тыльной стороне волосяной покров бурого цвета (ИМ, II, №50). Исследование образцов волос, произведенное Дж. Агоджино, не обнаружило их близости с волосами каких-либо из современных обезьян, в том числе антропоидов, и скорее показывает их близость к человеческим, — по крайней мере по картине радиального среза; произвести же надежное сравнение сдавленных клеточных структур волос с кисти из Пангбоче с другими образцами оказалось невозможным (ИМ. IV. №127).

Таким образом, уже на основанию данных 1958 – 1959 гг. мог быть сделан неоспоримый вывод: не далее, как 300 – 400 лет назад на земле еще сохранялось не менее одной особи вида, который принадлежит к семейству Hominidae и отклоняется от Homo sapiens в примитивную, питекоидную сторону (не говоря об отклонениях и в другую, специализированную сторону) не менее, чем палеоантропы, то есть неандертальцы в широком смысле. Ламы приписывают эту кисть “йе-ти”, встречающимся еще и в наши дни, и у нас нет никаких причин отбрасывать эту аттрибуцию как ложную.

Обратимся к фотографиям пангбочской кисти, снятым Теидзо Огава в 1960 году.

Кисть на этих фотографиях в общем скелетирована полнее, чем на предыдущих. В межпястных промежутках видно, что высохшие мягкие ткани сохранились с ладонной стороны. Как и на предыдущих фотографиях, третий палец покрыт высохшей кожей. Трудно объяснить, как получилось, что на этих фотографиях мы не видим пястно-запястных сочленений: они закрыты высохшими мягкими тканями; это непонятное обстоятельство заставляло даже предполагать, что перед нами фотография какой-то второй кисти (“Пангбоче II”), пока эта гипотеза окончательно не отпала; остается допустить, что при реставрации кисти Питер Бирн каким-то образом несколько подтянул вверх (в дистальном направлении) кожу и ткани на тыльной стороне запястья. На новых фотографиях мы видим пятый палец, полностью отсутствовавший на предыдущих. Но на них отсутствует, как и на предыдущих, IV палец, обрубленный по основной фаланге наискось. Даже небольшой отщепившийся кусочек кости или ткани у этого среза IV пальца тождествен на прежних и новых фотографиях. Возможно, что отрубание этого четвертого пальца имело какое-то ритуальное значение, что и воспрепятствовало его “реставрации” Питером Бирпом. Представляется почти бесспорным, что с нанесением этого косого рубящего удара на уровне проксималъной трети основной фаланги IV пальца связаны и расположенные как раз по той же косой линии повреждения, заметные в средней части диафиза основной фаланги III пальца и в дистальной половине диафиза основной фаланги У пальца. Это наблюдение служит аргументом в пользу мнения, что основные фаланги не только III, но и V пальца на фотографиях Теидзо Огава являются подлинными, то есть что основная фаланга V пальца на фотографиях Питера Бирна отсутствовала только потому, что она была отчленена, но она все же хранилась где-то вместе с кистью или по крайней мере там же в монастыре Пангбоче при “реставрации” была прикреплена на свое место. Следует отметить также, что если IV палец отделен не по суставу, а грубо обрублен, то в луче-запястном суставе кисть вычленена весьма аккуратно. Отчетливо видны проволочные скрепки в пястно-фаланговых и межфаланговых суставах; скрыта от наблюдения столь необычайная головка (суставной блок) основной фаланги II пальца, так как к этой фаланге прикреплена теперь следующая, средняя фаланга, причем суставные поверхности сочленяются друг с другом, по-видимому, нормально. Концевая фаланга II пальца и две дистальные фаланги V пальца отличаются от других костей цветом костной поверхности, причем настолько контрастно, что это служит важным аргументом за признание их искусственным дополнением, сделанным при реставрации и скреплении кисти.

Пожалуй, самым важным отличием новых фотографий от предыдущих является то, что здесь весь первый луч (то есть и пястная и фаланги) скелетирован, освобожден от мумифицированных покровов. Если подлинность обеих фаланг пальца нельзя считать неоспоримой (хотя вероятность велика), то обнаженность пястной сама по себе открывает большие новые возможности для наших знаний.

При первом же ознакомлении с новыми фотографиями становится очевидной массивность всех пястных костей. Теперь этот общий признак пясти еще нагляднее, чем на прежних фотографиях. Он довольно выразительно свидетельствует, что кисть принадлежит не современному человеку, а какой-то его предковой, примитивной форме. Авторы, описывавшие кисти неандертальцев (Фрепон и Лоэст, Буль, Саразин, Бонч-Осмоловский, Алексеев и др.), неизменно подчеркивали этот признак пястных костей: они “массивные и коренастые” по сравнению с пястными костями среднего Homo sapiens.

Обобщая данные по пясти неандертальцев, Бонч-Осмоловский писал, что дистальная дуга пясти (линия пястно-фалаговых суставов) у неандертальцев менее выпуклая, чем у современного человека, и служит, более ровной, то есть более выпрямленной базой для посадки пальцев (Бонч-Осмоловский Г.А. Кисть ископаемого человека из грота Киик-Коба // Палеолит Крыма, 1941, в. II, с. 86). И этот признак налицо на новых фотографиях пангбочской кисти.

Обратимся к первой пястной. В ее конфигурации мы обнаруживаем важные особенности. К их числу относится массивное строение дистального отдела (головки) и сильно выступающее своеобразное костное образование у головки с радиально-ладонной стороны. О чем говорит эта особенность? Этот костный выступ несомненно свидетельствует о прикреплении особенно сильной мышцы. Представляется возможным определить эволюционную дистанцию между ним и строением первой пястной современного человека: у последнего место прикрепления m.opponens pollicis отмечено шероховатостью по радиальному краю первой, пястной, более отчетливой в дистальной части тела этой кости; лишь в сравнительно редких случаях, говорит Бонч-Осмоловский, на очень мощных костях современного человека, радиальный край тела покрыт грубой шероховатостью, напоминающей настоящий гребень, но все же структурно не отделенный от тела, напротив, у неандертальцев — это настоящий мощный и отделенный от тела углублением гребень, но расположенный только в дистальной части тела пястной и круто наростающий к уровню головки (Ibidem, с. 70-71). Наконец, на первой пястной “парантропа крупнозубого” гребень еще сильнее локализован на уровне головки и напоминает тот выступающий костный нарост, который мы видим на соответствующей метакарпалии пангбочской кисти (В.П. Якимов). Здесь, на пангбочской кисти, мы видим клювовидный выступ (а на одной из фотографий, при немного более благоприятном ракурсе, два клювовидных выступа), но не видим самого гребня, может быть потому, что последний расположен несколько более с ладонной стороны, не видимой на фотографиях. На рисунке кисти с ладонной стороны (А. Валлуа) гребень виден отлично. Сказанное позволяет предположительно реконструировать эволюцию особенностей прикрепления m.орроnеnа pollicis на первой метакарпалии от парантропа до современного человека: наиболее архаично прикрепление его на уровне головки (дистального эпифиза) о помощью специального мощного костного образования или выступа, позже, у неандертальцев, наблюдается распространение его на дистальную часть тела метакарпалии в форме мощного гребня, наконец, гребень уступает место распространяющейся на все тело метакарпалии шероховатости. При этом у шимпанзе и оранга этот гребень вообще почти отсутствует, у гориллы встречается слабо выраженный (Ibidem, с.71), следовательно, речь идет об эволюции достаточно специфичного для гоминид приспособления, связанного с общей эволюцией их кисти. К какой же ступени надо отнести пангбочскую кисть по этому признаку? Было бы опрометчиво по сходству выступа отождествить ее с кистью парантропа крупнозубого; как сказано, гребень на большинстве наших фотографий пангбочской кисти просто не попадает в поле зрения, а размер и форма выступа на уровне головки в наиболее примитивной из неандертальских кистей — в кисти киик-кобинца — нам не известны из-за повреждения этого гребня как раз на уровне головки, так что мы знаем только, что в сохранившейся части, несколько ниже головки, он отходит от края тела не менее чем на 4 мм, то есть больше, чем в таком же месте у шапелльского неандертальца (Ibidem.), у которого выступ этого гребня на уровне головки достигает 5 мм (Sarasin F., Zeitschrift f. Morph. und Anthr., 1932, В. ХХХ, H. 1/2, S. 273). Таким образом, мы можем только утверждать, что рассматриваемый выступ на первой пястной из Пангбоче выражен сильнее, чем у “классического” неандертальца, но не можем исключить наличия такого архаичного признака у любых неандертальцев.

Этот клювовидный выступ на головке первой пястной пангбочской кисти привлекает наше повышенное внимание потому, что он имеет прямое отношение к спорам о гипотезе Г.А. Бонч-Осмоловского о слабой противопоставляемости первого пальца у филогенетических предков современного человека. Как известно, Бонч-Осмоловский исходил в основном из особенностей пястно-запястного сустава первого луча у киик-кобинца. На фотографиях пангбочской кисти мы лишены возможности наблюдать суставную площадку. Однако, судя по фотографиям, можно допустить, что первый луч здесь несколько меньше противопоставлен, чем у современного человека. Но это вовсе не исключает его большой силы и относительной подвижности, на чем и делают акцент критики выводов Бонч-Осмоловского. С.А. Семенов и другие авторы, писавшие о кисти киик-кобинского неандертальца, подчеркивали, что у него дистальная головка первой пястной кости имеет вид массивной шапки с мощными, нависающими на диафиз гребнями, указывающими на исключительно сильную мускулатуру большого пальца. Иными словами, ограниченная подвижность проксимального сустава первой пястной кости у наиболее отдаленных предков современного человека в ряду гоминид, по-видимому, компенсировалась наибольшей силой m.opponens pollicis и прикреплением его наиболее дистально на этой кости с помощью рассмотренного костного образования и, напротив, изменение характера прикрепления и силы этого мускула у современного человека компенсировано “усовершенствованием” суставной площадки проксимального эпифиза.

О мощном развитии мускулов большого пальца свидетельствует также большой изгиб пястной кости с ладонной стороны (то же относится и к основной фаланге первого пальца), весьма напоминающий соответствующий изгиб первой пястной кости киик-кобинца. По поводу глубины этого изгиба у киик-кобинца Бонч-Осмоловский писал: отчетливо вырисовывается, что по крутизне дуги киик-кюбинец превосходит все остальные привлеченные для сравнения кости: после него следует неандерталец (шапеллец), затем горилла, современный человек, шимпанзе и в конце ряда — оранг (Бонч-Осмоловский Г.А. Op. cit., с. 73). Значительная глубина этого изгиба на пангбочской кисти служит признаком, сближающим ее с кистью киик-кобинца и шапелльца, то есть с неандертальскими кистями. Что касается изогнутости первой пястной с тыльной стороны, то, по Бонч-Осмоловскому, несмотря на большие вариации, в общем у человека (современного) в большинстве случаев тыльная поверхность первой пястной сильно изогнута или хотя бы в известной мере изогнута: у антропоморфных обезьян (оранга, шимпанзе, гориллы) тыльная поверхность часто бывает совсем прямая, у киик-кобинского неандертальца изогнутость тела пястной первой кости совершенно отсутствует, у шапелльского неандертальца — едва уловима на репродукции (Ibidem, с. 73). Как легко видеть по фотографии, первая пястная пангбочской кисти по этому признаку опять-таки может быть сближена о киик-кобинской и шапелльской. Наконец, что бы не возвращаться еще раз к вопросу об изогнутости пястных, отметим, что IV пястная на пангбочской кисти, суда по фотографиям, как и IV пястная киик-кобийца, имеет едва намеченную изогнутость с тыльной стороны в отличие от отчетливо выраженной изогнутости у современного человека и еще более выраженной у антропоморфов (Ibidem, с. 85). Таким образом, характер изогнутости пястных костей на пангбочской кисти однороден с таковым у неандертальцев.

Перейдем к самому важному отличительному признаку первой пястной кости пангбочской кисти, который имеет едва ли не решающее диагностическое значение при сравнении последней с известными ископаемыми кистями неандертальцев. Всеми специалистами, изучавшими кисти неандертальцев (Булем, Саразином, Бонч-Осмоловским, Паттом) (Patte E. Les nйanderthaliens (Anatomie, physiologie, comparalson), Paris, 1955) отмечен странный признак, характерный по крайней мере для трех кистей из Феррасси, одной из Сен-Шапелль и одной из Киик-Коба, словом, для всех кистей неандертальца, где есть возможность относительного соизмерения первой пястной кости с какими-либо другими костями конечностей: первая пястная у неандертальцев слегка укорочена сравнительно с современным человеком (что отнюдь не исключает вывода об общей удлиненности пясти). Этот факт небольшой, но несомненной укороченности первой пястной у всех неандертальцев твердо установлен, не подлежит дискуссии (Бонч-Осмоловский Г.А. Op. cit., с. 69 – 70). А вот экспертиза по пангбочской кисти известного советского анатома проф. Л.П. Астанина, который как раз не вспомиил об этой особенности неандертальцев, так что нельзя даже заподозрить невольного влияния на его измерения каких-либо палеоантропологических реминисценций. Л.П. Астанин, на основе сопоставления данных из своей докторской диссертации “Скелет кисти приматов и человека” (Ленинград, 1950) и измерений, сделанных им на кисти из Пангбоче, пришел к выводу, что пропорции I луча у этой кисти доданы иметь большой теоретический интерес для антропологии. Как показали измерения, сделанные им на снимках, первая пястная кость здесь является укороченной:

Индекс I: длина I пястной кости в % от длины II пястной кости

Современный человек 69,8

Пангбоче 62,6

Горилла 55,2

Оранг-утан 48,6

Шимпанзе 47,0

По значению данного индекса, — пишет Л.П. Астанин в своем заключении, — Пангбоче стоит как раз посредине между человеком и гориллой (Астанин Л.П. Скелет, кисти из Пангбоче (к вопросу о возможном существовании “снежного человека”) // Некоторые вопросы морфологии (Ученые записки Ставропольского государственного медицинского института). Ставрополь, 1962). Правда, некоторые другие анатомы, любезно давшие свои соображения о фотоснимках кисти из Пангбоче, делают к этому индексу осторожные оговорки: “первая пястная может быть смещена проксимально, а истинную границу проксимального конца II пястной разглядеть невозможно”, однако другие эксперты отмечают, что для первой оговорки нет достаточных анатомических оснований, вторая тоже не убедительна, поскольку граница II пястной на снимках достаточно очевидна. Наши проверки первых двух цифр привели к тем же результатам, как и у Л.П. Астанина.

Во всяком случае сам Л.П. Астанин подчеркивает, что причины укороченности первой пястной кости у гориллы и у Пангбоче совершенно различна: у гориллы I пястная кость укорочена потому, что весь первый луч у нее несколько редуцирован, причем палец укорочен еще сильнее, чем пястная кость, что же касается Пангбоче, то в ней I пястная кость укорочена не только по отношению ко II пястной кости, но и по отношению к длине I пальца. Правда, соответствующие измерения Л.П. Астанина затрагивают уже и те кости I луча, которые, как сказано выше, в настоящий момент нельзя безововорочно считать подлинными, но подлинность их настолько вероятна, что безусловно следует привести и этот дополнительный, отнюдь не peшающий, аргумент Л.П. Астанина в пользу укороченности первой пястной:

Индекс II: длина I пальца в % от длины I пястной кости

Современный человек 110

Пангбоче 120

Горилла 96

Кроме столь важного для выводов факта укороченности первой пястной кости на кисти из Пангбоче, отметим другие особенности первого луча, еще раз оговорив не абсолютную достоверность костей пальца, то есть фаланг.

Весь первый луч кисти из Пангбоче отличается массивностью. Основная фаланга первого пальца имеет не типично для современного человека расширенный дистальный эпифиз (головку). Мало вероятно, чтобы эта особенность объяснялась тем, что в мумифицированных мягких тканях здесь, в дистальной головке, сохранились включенные сесамовидные косточки. Заметим, что эта же особенность в известной мере наблюдается и на фотографиях, сделанных в 1958 г. с ладонной стороны: основная фаланга большого пальца кажется неестественно толстой в дистальной части. Ногтевая фаланга I пальца по своей форме явно отклоняется от человеческой: в дистальной части она имеет заметное лопатообразное расширение. Последнее, несомненно, служило опорой для очень крупного грубого ногтя. Из сопоставления с фотографиями 1958 г. можно сделать заключение, что ногтевая фаланга I пальца в дистальной части хотя и широкая, но плоская. Это удивительно близко напоминает особенности концевых фаланга неандертальца из Киик-Коба, на основе которых Бонч-Осмоловский предполагает наличие у него чудовищных ногтей. Проф. Л.П. Астанин предлагает объяснить массивность и укороченность концевой фаланги I пальца тем, что этот палец мог максимально использоваться для выкапывания корней: “понятно, что коротким и толстым первым пальцем легче ковырять землю, чем длинными и тонким вторым пальцем”. Что же касается укороченности первой пястной, то Л.П. Астанин, сопоставляя кисть из Пангбоче с данными по некоторым видам обезьян, высказывает предположение, что эта кисть выполняла сильные движения обхватывания, однако это заключение покажется преждевременным, если поставить вопрос в филогенетическую плоскость: что предшествовало данной форме?

О II пальце кисти из Пангбоче стоит говорить лишь очень кратко, поскольку ее концевая фаланга возможно не подлинная. Но все же это не могло радикально сказаться на очень любопытных результатах измерений, полученных Л.П. Астаниным. А именно, оказалось, что относительная длина II пальца превышает таковую и у современного человека и у антропоидов:

Индекс III; длина II пальца в % от длины II пястной кости

Шимпанзе 116

Горилла 117

Современный человек 118

Оранг-утан 124

Гиббон 133

Пангбоче 145

При этом выяснилось, что на кисти из Пангбоче удлинена как средняя фаланга, так и основная, подлинность которой вызывает наименьшие сомнения.

Есть одно косвенное обстоятельство, позволяющее считать, что в целом II палец на кисти из Пангбоче необычайно длинен: это его относительная длина по сравнению с III пальцем. Ведь III палец, покрытый кожей, безусловно подлинный. Он согнут. Соизмерение его длины со II пальцем очень затруднительно, но мы применили разные методики, использовав не только циркуль и нитку, но пытаясь воспроизвести на многих людях аналогичный ракурс II и III пальцев. Оказалось, что, в отличие от современного человека (и ряда других приматов), на кисти из Пангбоче III палец отнюдь не длиннее II пальца. Свидетельствует ли это в пользу искусственности такого непомерно удлиненного II пальца на кисти из Пангбоче? Или подобный признак свойствен и другим неандертальским кистям? К сожалению, при реконструкциях кистей из отдельных костей Буль, Бонч-Осмоловский и другие в данном отношении принимают за модель как раз кисть современного человека, то есть выдвигают проксимальный конец III пальца дальше соответствующих концов II и IV пальцев. Таким образом, вопрос пока остается без ответа.

Как мы видели, кроме дискуссионных и недостаточно выясненных признаков, остается довольно значительное число особенностей, отличающих кисть из Пангбоче от кисти современного человека и сближающих ее с кистью неандертальца. Остается важный вопрос: а не укладываются ли они в пределы вариаций кисти современного человека? По мнению Л.П. Астанина, при ответе на этот вопрос нужно принять во внимание .отмеченную еще А.И. Ярхо закономерность: отдельные признаки (размеры и форма костей) человеческой кисти варьируют в известной мере независимо друг от друга. Поэтому если данная кисть отклоняется от нормы по нескольким признакам, это имеет гораздо большее значение, чем если бы она отклонялась по одному признаку. “Как раз в случае Пангбоче это и наблюдается. По длине II пальца, укороченности I пястной кости, массивности других метакарпалий и некоторым другим признакам кисть из Пангбоче не походит на кисть современного человека. Если даже допустить, что каждый отдельный признак находится в пределах вариаций кисти современного человека (занимая крайнее положение), то та комбинация признаков, которая обнаруживается в кисти из Пангбоче, у современного человека, видимо, не может встретиться”. Этот вывод тем более неоспорим, что к перечисленным здесь Л.П. Астаниным особенностям кисти из Пангбоче должны быть прибавлены еще такие, как рассмотренное нами специфическое костное образование или гребень на первой пястной кости, относительная величина эпифизов сравнительно с телом пястных и фаланг, характер изогнутости первой и четвертой пястной костей. Вся эта совокупность неандерталоидных особенностей кисти из Пангбоче, по-видимому, отнюдь не коррелированных между собой или хотя бы в известной мере независимых друг от друга, дает право считать, что кисть из Пангбоче стоит вне возможных вариаций кисти современного человека.

Она отстоит от кисти современного человека не менее, чем кисть неандертальцев. Наиболее вероятно, что ее следует определить именно как неандертальскую или неандерталоидную. Правда, для сравнения с древнейшими ископаемыми гоминидами и прегоминидами остеологический материал по кисти руки слишком скуден: есть лишь незначительные фрагменты по парантропам и плезиантропу. Но не видно причин для того, чтобы ставить исследуемую кисть ниже неандертальских. Из восьми неандертальских местонахождений, где найдены кости, относящиеся к кисти руки — Спи, Крапина, Ла Кав, Субалинк Хёле, Ла Шапелль, Ла Феррасси , Кармел и Киик-Коба, полностью опубликованы только четыре последних. На основе совокупности этих палеоантропологических данных можно утверждать, что кисть на неандертальской стадии антропогенеза отличалась большой вариабильностью строения, причем кисть киик-кобинца не может быть без оговорок принята за эталон, более того, в некоторых отношениях она занимает крайнее положение среди неандертальских форм. Но все же определились уже некоторые параметры вариаций неандертальских форм. Кисть из Пангбоче вполне вписывается в эту группу, причем меньше признаков сближает ее с кистью из Ла Феррасси, больше — с кистями из Ла Шапелль и Киик-Коба, что, кстати, совпадает с приведенными выше предварительными впечатлениями Бернара Эвельманса и Османа Хилла.

Я даже позволю себе думать, что кисть из Пангбоче способна пролить дополнительный свет на большие дискуссионные вопросы, касающиеся кисти неандертальцев. Разве не примечательно, например, в этом плане общее впечатление проф. Л.П. Астанина от кисти из Пангбоче: что она лишена черт специализации и как бы совмещает в себе некоторые признаки брахиаторной, круриаторной, способной охватывать предметы кисти?

Могут возразить, что невозможно делать какие либо обобщения на данном анатомическом объекте, поскольку он представлен только серией фотографий и даже нет надежды в ближайшем будущем получить подлинник в руки антропологов. Конечно, такое положение с кистью из Пангбоче сильно ограничивает возможности исследования. Так, мы не видим всех сторон каждой кости. Мы не можем произвести никаких сопоставлений абсолютных размеров, ибо пока не располагаем сколько-нибудь надежным масштабом для определения с точностью натуральной величины кисти из Пангбоче; известно только, что она немного меньше средней человеческой кисти, может быть, принадлежит женской особи. Но остается, как мы видели, достаточно широкая возможность измерений пропорций костей, то есть относительных величин, а также анатомического анализа конфигурации костей, их взаимного расположения и т.д. Главное все-таки в том, что в этих фотопрепаратах исключается артефакт, ибо ведь мы открываем в этом скелете такие свойства, которых не ожидали и не могли ожидать ни обладатели кисти — ламы, ни шерпы, ни путешественники, снимавшие фотографии. Тут ситуация прямо противоположна пильтдаунской. Наш анализ морфологических особенностей кисти из Пангбоче не подтвердил, а опрокинул прогнозы тех, кто снимал фотографии, ибо они ожидали найти подтверждение гипотезы о неизвестном “страшном антропоиде”, а отнюдь не мысли о неандерталоидном характере кисти, которая им была неизвестна и чужда. Что делать, пока приходится довольствоваться фотографиями этого важного объекта. Но ведь можно привести немало примеров существенных и достаточно точных наблюдений и выводов, сделанных и советскими и зарубежными антропологами путем измерений фотографий костей — при отсутствии в руках оригиналов и муляжей.

Поэтому все же хотя бы в самом предварительном порядке сопоставим наблюдения над кистью из Пангбоче с основными положениями Г.А. Бонч-Осмеловского и его критиков по поводу особенностей и филогенеза неандертальской кисти. Хотя кости кисти киик-кобинца сохранились более фрагментарно, чем кости его стопы, и поэтому даже самые скрупулезные измерения не могли дать абсолютно надежных результатов, Г.А. Бонч-Осмоловский построил смелую, своеобразную и во многих отношениях твердо обоснованную концепцию. Естественно, что в некоторых пунктах она неоднократно подвергалась критическому пересмотру (А.Н. Юзефович, В.П. Алексеев и др.). Основные выводы Г.А. Бонч-Осмоловского состоят, как известно, в следующем. Кисть палеоантропа из грота Киик-Коба, как, в меньшей степени, и кисти некоторых из западных неандертальцев, отличались от кисти современного человека (неоантропа) исключительной массивностью и ограниченной возможностью противопоставления большого пальца. В пользу последнего утверждения свидетельствует строение пястно-запястного сустава I луча, не седловидное, каковым оно является у всех неоантропов. В то же время большой палец имеет более ладонное направление, то есть расположен в большей степени в одной плоскости с ладонью, чем у современного человека. Кисть киик-кобинца Бонч-Осмоловский на этом основании сближает с “лапой”.

Больше всего подвергалось критике положение Бонч-Осмоловского о малой противопоставляемости и, соответственно, малой охватывающей способности большого пальца неандертальца. Несомненно, что его вывод должен быть обставлен большим числом оговорок. В этом выводе отчасти чувствуется предвзятость, он в известной мере внушен определенной концепцией, а именно идеями П.П. Сушкина, что помимо сознания Г.А. Бонч-Осмоловского влияло на методику исследования. Но все же навряд ли можно начисто и отбросить этот серьезно фундированный вывод. Между прочим, Бонч-Осмоловский ссылался в подтверждение своего тезиса и на то, что у современного человека при поражениях головного и спинного мозга, связанных с нарушением пирамидных путей (при котором выключается участие коры головного мозга), противопоставление большого пальца или ограничивается, или полностью выпадает. Бонч-Осмоловский ссылался и на данные проф. Н.А. Крышовой о слабости возбудимости сгибателей большого пальца при хватательной функции у новорожденных детей, причем выявляющейся значительно больше при сне, чем при бодрствовании. Эти наблюдения из области эволюционной физиологии нервной деятельности не имеют никакого отношения к чисто анатомической дискуссии: по А. Шульцу закладка оппозиции большого пальца в эмбриогенезе происходит более поздно, чем по В.П. Якимову; эта анатомическая возможность противопоставления большого пальца у зародыша 8 – 9 недель или новорожденного лишь по недоразумению могла быть противопоставлена эволюционной концепции Бонч-Осмоловского, подкрепленной Крышовой, говорившей не об анатомии кисти, а о развитии функций центральной нервной системы, кстати, против такого недоразумения предупреждал сам Бонч-Осмоловский, говоря, что тут мы имеем дело с выявляемым нервной деятельностью “переживанием” той стадии эволюции, когда не было противопоставления, хотя оно обнаруживается на другой стадии онтогенеза, “когда анатомическое строение всей аппаратуры оппозиции уже вполне сформировалось” (Бонч-Осмоловский Г.А. Op. cit., с. 142). Словом, мне представляется, что никаких решающих опроверженией мыслей Бонч-Осмоловского об особенностях большого пальца киик-кобинца не было выдвинуто, хотя мысли эти требуют оговорок и уточнений. Все это упоминается здесь мною только потому, что, по-видимому, как показано выше, кисть из Пангбоче дает некоторые морфологические наблюдения в пользу мнения Бонч-Осмоловского об ограниченности противопоставления большого пальца у палеоантропов.

Но, пожалуй, гораздо важнее отметить, в чем изучение кисти из Пангбоче способно подтолкнуть, хотя бы косвенно, к сомнению в правильности некоторых элементов реконструкции кисти из Киик-Коба, представленной Бонч-Осмоловским. Укажу на два таких элемента.

Во-первых, на кисти из Пангбоче, как отмечалось выше, третий палец едва ли выступает дальше второго, то есть они примерно одинаковой длины. Как известно, то же самое наблюдается на кисти человеческого зародыша 8 – 9 недель. На реконструкции кисти киик-кобинца мы видим третий палец выдвинутым настолько же, как у современного человека. Это побуждает приглядеться: не допустил ли Бонч-Осмоловский ошибки. Ведь не сохранившиеся вторая и третья пястные кости очерчены им на основании догадки, по аналогиям. Но при этом Бонч-Осмоловский явно отошел от сформулированного им самим обобщения: у неандертальцев линия пястно-фаланговых суставов образует не дугу, как у современного человека, а гораздо более выпрямлена. Стоит вспомнить об этом, и возникнет законное предположение: в реконструкции кисти киик-кобинца или слишком удлинена третья пястная, или недостаточно удлинена вторая.

Во-вторых, кисть из Пангбоче неизмеримо более узкая, удлиненная, чем реконструированная Бонч-Осмоловским кисть киик-кобинца, отличающаяся необычайной шириной. Более того, на этот раз Бонч-Осмоловский как раз следует собственному обобщению: у всех неандертальцев якобы пясть в целом отличается значительно большей шириной, чем у современного человека, откуда вытекает и ширина всей кисти. Тщательно прослеживая аргументацию Бонч-Осмоловским этого тезиса, мы обнаружили, что в сущности тезис решительно ничем не доказан. Исходя из того, что все зарубежные авторы и он сам характеризуют пястные (и фаланги) неандертальцев как массивные и коренастые, он незаметно заменяет этот факт утверждением, что пясть и кисть неандертальцев абсолютно и относительно очень широка. Но ведь массивность костей может быть с избытком компенсирована узостью межпястных промежутков, если боковая подвижность всех пальцев у неандертальцев была более ограниченной, чем у современного человека. На кисти из Пангбоче межпястные промежутки как раз сужены сравнительно о кистью современного человека. Всемерно подчеркивая ограниченную подвижность первого пальца, Бонч-Осмоловский почему-то настаивает на огромной возможности “растопыривания” остальных пальцев, вернее, лучей. Он утверждает, что в современной кисти проксимальный отдел, сравнительно с неандертальской кистью, производит впечатление как бы сжатого с боков в улькарно-радиальном направлении, что соответствует и тесной сдавленности костей запястья, тогда как у киик-кобинца и других неандертальцев якобы все обстояло наоборот. Но единственное реальное наблюдение в пользу “растопыренности” пясти, сделанное Бонч-Осмоловским на киик-кобинце, это ориентировка суставной поверхности основания IV пястной кости к V пястной; по словам Бонч-Осмоловсвого, “это говорит о сильном отклонении у киик-кобинца V луча” (Бонч-Осмоловский Г.А. Op. cit., с. 84-66), что представляется мне вполне убедительным. Но отсюда незакономерно делать обобщение о растопыренности и всех остальных лучей. На кисти из Пангбоче мы в самом деле видим сильное отклонение V пальца. Может быть, такова специфика неандертальской кисти. Никаких данных в пользу растопыренности пясти больше нет. Не убедительна и аналогия с женской кистью из Ла Феррасси: а) сам Бонч-Осмоловский неоднократно подчеркивает ее отклонения от неандертальского типа, в) некоторая растопыренность пясти, приданная ей на реконструкции Буля, мало аргументирована последним и может оказаться произвольной, с) Бонч-Осмоловский растопырил пясть киик-кобинца еще значительно сильнее, чем сделал Буль с пястью из Ла Феррасси, не приведя для этого оснований. Таким образом, кисть из Пангбоче, ничего не решая сама по себе, просто служит поводом и толчком к тому, чтобы задуматься над одним из важных тезисов Бонч-Осмоловского: будто “резко выраженная ширина пясти неандертальцев не подлежит сомнению”, а “киик-кобинская кисть была… еще более широкой” (Ibidem, с. 87).

Отметим попутно, что этот недоказанный и, видимо, ошибочный тезис один из упомянутых критиков концепции Бонч-Осмоловского как раз принял за ее самый бесспорный элемент. А именно В.П. Алексеев принимает за доказанное это положение об увеличении сравнительно с современными широтных размеров кисти киик-кобинца, как и западноевропейских неандертальских форм (Алексеев В.П. Некоторые вопросы развития кисти в процессе антропогенеза (о месте киик-кобинца среди неандертальских форм). Антропологический сборник II (Труды Института этнографии АН СССР). М., 1960). По мнению В.П. Алексеева, на ранних этапах антропогенеза, кончая неандертальской стадией, развитие кисти шло в сторону увеличения ее широтных размеров и только у современного человека в силу коррелятивной зависимости от развития стопы широтные размеры кисти уменьшились. Здесь опять-таки имеет место неосторожное отождествление понятия “массивность” костей кисти с понятием “увеличением широтных размеров кисти”. Но ведь массивность костей как раз могла соответствовать уменьшенной боковой подвижности пальцев и, тем самым, суженности кисти.

Словом, имеющийся костный материал по кистям неандертальцев позволяет говорить лишь о том, что у них были толстые, широкие пальцы, но не позволяет вывести широтно-длиннотного указателя кисти в целом. Вероятнее, что она, даже в случае значительной широты, в общем выглядела длинной. Пястные кости были сдвинуты плотнее друг к другу, чем у современного человека, и все пальцы раздвигались меньше.

Таким образом отпадают, по-видимому, основные возражения, которые могли бы быть сделаны против морфологического сближения, кисти из Пангбоче с известными ныне неандертальскими кистьями, включая занимающую среди них в некотором отношении крайнее положение кисть киик-кобинца.

Но в силу сказанного мы можем лишь с осторожностью использовать для пангбочской кисти следующую широко известную гипотетическую характеристику, даваемую Бонч-Осмоловским кисти киик-кобинца: “Она была относительно крупной, очень мощной, грубой и неуклюжей, с широкими, как бы обрубленными пальцами, заканчивающимися чудовищными ногтями. Толстая в основании, она клинообразно утончалась к относительно плоским концам пальцев. Мощная мускулатура давала ей колоссальную силу захвата и удара. Но захват осуществлялся не так, как у нас. При ограниченной противопоставляемости большого пальца, при необычайной массивности остальных, нельзя брать и держать пальцами. Киик-кобинец не брал, а “сгребал” предмет всей кистью и держал его в кулаке. В этом зажиме была мощь клещей”. Из этого яркого описания кое-что может быть перенесено на нашу кисть из Пангбоче, хотя, несомненно, она далеко не тождественна кисти из Киик-Коба.

Перейдем к сопоставлению анатомии кисти из Пангбоче уже не с костями ископаемых предков современного человека, а с совсем другой группой материалов — с современными описательными данными. Выше уже говорилось, между прочим, о большом числе упоминаний в записанных рассказах населения и в народных легендах об обычае охотников отрезать у “дикого человека” кисти рук в качестве трофеев и талисманов.

Из описательных материалов о реликтовых гоминоидах, которые могли бы быть привлечены для сопоставления с кистями из Пангбоче или с реконструированной Бонч-Осмоловским кистью некоторых неандертальцев, упомянем прежде всего приведенное выше сообщение геолога А.П. Агафонова о том, что в июне 1948 г. вблизи оз. Сары-Челек (Тянь-Шань, Чаткальский хребет) очень старый слепой пастух по имени Мадьяр показал ему хранившуюся в качестве родовой реликвии высушенную кисть руки, якобы отсеченную прадедом Мадьяра у убитой громадной прямоходящей рыжей обезьяны. По словам А.П. Агафонова, строение кисти было в общем человеческое, с тыльной стороны ее покрывали редкие, достигавшие до 1 см в длину бурые волосы (ИМ, III, №109). Таджик Маттук Обдераим, описывая проф. Б.А. Федоровичу виденного им в 1944 г. убитого его дядей “яво-хальга” (дикого человека), среди прочих запавших ему в память деталей отмечал: “На руках большой палец ближе к остальным, чем у человека”. В сообщении пастуха Мало-Магома о наблюдении 13 августа 1959 г. самки “каптар” на перевале через Главный Кавказский хребет между Дагестаном и Азербайджаном, которое было записано о его слов через несколько дней после события, в отношении кистей рук говорилось следующее: “На ладонях волос нет. На тыльной стороне волосы растут до середины пальцев. Пальцы рук длиннее, чем у обычного человека, и были плотно сжаты между собой”.

Особенно большой интерес представляет детальное описание кистей рук “дикого человека”, записанное В.А. Хахловым по рассказам казахов. Последние подчеркивали не столько абсолютную ширину кисти, сколько, напротив, ее относительную узость по сравнению с длиной пальцев. “Чтобы показать, как выглядит рука, рассказчики очень сильно сжимали с боков свою ладонь в месте отхождения пальцев, подгибая при этом большой палец к ладони. Тогда человеческая кисть выглядит узкой и длинной, отчасти напоминая обезьянью”. По впечатлению Хахлова от этих рассказов, ладонь “дикого человека” напоминает не столько квадрат, сколько удлиненный прямоугольник. Что касается длины пальцев, то, по предположению Хахлова, III и IV одинаковой длины и самые длинные, а V, в свою очередь, равен II-му. Для сопоставления с Кистью из Пангбоче важны следующие два беглых замечания В.А. Хахлова. “Может быть, такое впечатление создалось потому, что “дикий человек” всегда держал указательный палец слегка согнутым, как это делают и теперь некоторые люди, что и создавало впечатление его укорочеиности и что может быть поставлено в связь с характером схватывания”. “Большой палец довольно длинный и, видимо, лежит почти в одной плоскости с ладонью. Во всяком случае, он не может быть противопоставлен так и производить такие схватывающие движения, как у человека… Когда очевидцы старались показать на своей руке положение большого пальца “дикого человека”, они прижимали его сбоку к основанию указательного”.

К этому морфологическому описанию прибавляются очень важные функциональные наблюдения. Когда на “дикого человека” была наброшена петля, рассказывал казах, тот схватывал ее не так, как это сделал бы человек: “Он сверху набрасывал на веревку все пять пальцев и прижимал ее к ладони. Было впечатление, что пленник накидывал на веревку широкий крюк, которым являлась вся рука” (ИМ, IV, с. 47-50). Нельзя не отметить поразительного сходства этого описания со словами Бонч-Осмоловского о не столько захватывающей, сколько “сгребающей” кисти киик-кобинца. Далее, заслуживает внимания и свидетельство казаха, видевшего самку “дикого человека” на привязи: предмет или насекомое она прижимала большим пальцем к средней фаланге согнутого указательного пальца, а не схватывала концами их, как сделал бы человек. В.А. Хахлов полагает, на основании опроса казахов, что у “дикого человека” высокоразвитое скалолазание обеспечивается хватанием за выступы особенно сильными и подвижными тремя последними пальцами, тогда как большой и указательный могут при этом оставаться свободными.

Весьма любопытна одна деталь, которую можно заметить, сравнивая серию упоминаний о древолазании “снежного человека” с теми случаями, когда человек спасался от приближавшегося “снежного человека” залезая на дерево. Казалось бы, здесь противоречие. Но, вчитываясь внимательно, мы замечаем, что речь идет о двух разных вещах. “Снежный человек” отлично лазает по ветвям, стоит на них, держась за другие, или повисает, подтягивается; а спасающийся от него человек взбирается по топкому стволу, как по шесту, до высоко расположенных ветвей, и в этом случае “дикий человек”, пытавшийся почему-то настичь человека, принужден был топтаться под деревом. Это следует объяснить тем, что для цепляния за ветви не обязательно схватывание их противопоставленным большим пальцем, можно накладывать всю кисть как крюк, а для влезания на гладкий ствол или шест абсолютно необходимо схватывание противопоставленным большим пальцем.

Описание кисти “дикого человека”, данное Хахловым, оставалось бы неполным, если бы мы не отметили, что в результате настойчивых расспросов о ногтях он характеризует их, как “узкие, длинные и выпуклые”. “По всей вероятности, — добавляет Хахлов, это — когтевидные ногти, как назвала бы такое образование сравнительная анатомия. Разобраться в этом можно было бы, лишь имея перед собой объект, хотя бы в виде пальца “дикого человека”” (ИМ, IV, с. 47-50). Теперь это условие налицо, и ногти с кисти из Пангбоче действительно напоминают предварительное описание Хахлова.

Во всем остальном описательном материале мы многократно встречаем упоминания о “крепких”, “крупных”, “сильных” пальцах изучаемого нами вида (ИМ, I, с. 42; II, с. 115 и др.). В реалистической или легендарной форме мощная сила захвата кисти этого существа фиксируется рассказами о “джез-тырмаке”. Указания на особенно длинные сравнительно с человеческими ногти на руках встречаются также в большой серии различных независимых друг от друга показаний наблюдателей (ИМ, I, с. 42; II, с. 115 и др.). Наконец, нет ни единственного показания, которое противоречило бы многократно повторяющемуся утверждению, что ладонь рук (как и подошва на ноге) не имеет волос (в том числе свидетельства Хахлова, Топильского, Агафонова, Карапетяна), но характер и степень обволошенности тыльной стороны кисти описываются не вполне одинаково: иногда просто говорится о наличии на ней волос, иногда отмечается, что она обволошена не полностью, а, например, только до первого сустава пальцев и т.п. (ИМ, II, с. 71; II, с. 115, кавказские данные).

Итак, в основном сходятся три комплекса данных о кисти: 1) анализ фотографий кисти из Пангбоче, как и сведения об обволошенности кисти с тыла 2) итоги морфологических исследований кисти кииккобинца и западноевропейских неандертальцев, 3) описательные опросные сведения. Из этого сходства мы заключаем, что кисть “снежного человека” в общем тоже имеет близость к тому, что известно науке о палеоантропах, может быть, шире — об ископаемых гоминидах.

Таким образом, мы существенно продвинулись в поисках опоры для биологических сопоставлений “снежного человека” с другими известными видами. Приведенные параллели, касающиеся вещественных, реальных, зафиксированных многочисленными фотографиями стопы и кисти реликтовых гоминоидов, — это уже не мало! Выводы относительно этих двух конечностей, основанные на совершенно независимом друг от друга материале, в общем одинаковы. При этом мы можем заметить, что у реликтовых гоминоидов диморфизм верхних и нижних конечностей выражен слабее, чем у современного человека: если стопа реликтового гоминоида характеризуется большей, чем у современного человека, подвижностью пальцев, в частности, I пальца, то кисть характеризуется меньшей подвижностью, в том числе меньшей противопоставляемостью I пальца.

Эта особенность конечностей реликтового гоминоида лишний раз свидетельствует о его филогенетической примитивности по сравнению с современным человеком. Ведь, по меткому определению П.П. Смолина, анатомическое различие между обезьянами и людьми состоит между прочим в том, что люди — переднерукие, обезьяны же — заднерукие, то есть обхватывающие движения, держание чего-либо осуществляются у обезьян преимущественно задними конечностями. палеоантроп, как можно судить по сказанному выше, был менее “переднеруким”, чем современные люди, менее “заднеруким”, чем обезьяны.

Тело и голова

Рассмотренные вещественные источники, относящиеся к конечностям, было бы, разумеется, в высшей степени желательно дополнить данными о костях черепа. Ведь череп остается фундаментальным материалом для научной систематики в зоологии и в антропологии. Естественно, что исследователи проблемы “снежного человека” искали прямых и косвенных путей к установлению морфологических особенностей его черепа.

Однако поиски пошли, по-видимому, по неправильному пути. Опыты реконструкции формы головы по скальпам “снежного человека”, предпринятые В. Чернецким, не могли дать положительного результата. Весьма спорным является материальный памятник, который некоторые авторы предлагают рассматривать почти как вещественные останки “снежного человека”. Речь идет о случайно найденной в одной коллекции зоологом С.М. Успенским буддийской ритуальной маске, применявшейся лишь в редчайших церемониях посвящения духовных лиц высшей степени. С.М. Успенский склонен допускать, что, за вычетом явно вымышленных элементов (зубная система), эта маска может рассматриваться как подлинная копия, снятая может быть путем наложения чего-то вроде слоев папье-маше с мумии или черепа “снежного человека”. Более того, С.М. Успенский сделал интересную попытку реконструкции облика “снежного человека” методом восстановления лица по черепу, разработанным проф. М.М. Герасимовым (Uspenski M.S. Une figuration inconnue de l'homme des neiges // La terre et la vie. Paris, 1960, №4, p. 200 – 203). Однако антропологами и приматологами выдвинуты веские возражения против сближения изображаемого маской существа с каким-либо из высших приматов, будь то антропоиды или гоминиды.

Но никому не пришло в голову привлечь совсем иной материал для изучения черепа реликтовых гоминоидов. В предыдущей главе мы указали на “подкумскую крышку” и другие неандерталоидные черепа Северного Кавказа, имеющие весьма молодой геологический и археологический возраст. С точки зрения биологической науки и ее обычных хронологических масштабов эти ископаемые черепа могут быть названы современными. Между тем на “подкумской крышке” мы видим характерные особенности палеоантропа (хотя и смягченные у данной особи) -развитый надглазничный рельеф или валик, покатый лоб, слабо развитые сосцевидные отростки, большую межглазничную ширину и др. Но не только на Северном Кавказе, а и во многих других географических областях найдены черепа и другие кости достаточно ярко выраженного неандерталоидного типа, относящиеся отнюдь не к палеолитическому времени, а к неолитическому, палеометаллическому и еще более позднему. Антропологи ни в коем случае не связывали эти находки с неандертальской проблемой, ибо не было даже мысли о сохранении на земле реликтовых пелеоантропов. Между тем количество таких находок в сумме весьма значительно и их уже никак нельзя рассматривать в качестве патологических случайностей. Краткий обзор состояния вопроса будет дан в главе 13. Пока необходимо лишь отметить, что находки неандерталоидных черепов голоценового возраста, в том числе “эпохи бронзы” сделаны, кроме Северного Кавказа, также в Тибете, или лучше скажем наоборот: на всех территориях, где сделаны находки поздних неандерталоидных черепов, имеются сведения о встречах в настоящее время или об обитании в прошлом аналогов “снежного человека”. Как увидим, в описаниях внешности последних наблюдателями снова и снова подчеркиваются выступающие надбровья, прикрывающие глубоко запавшие глаза, покатый, убегающий назад лоб. Следовательно, можно предполагать, что мы обладаем обильным остеологическим материалом для изучения если и не чистых, то скрещенных особей Homo troglodytes (“снежного человека”), живших в историческое время и, вероятно, почитавшихся при родовом строе наподобие “ларов” и т.п. (см. главу 14).

Во всяком случае мы получили некоторые твердые опорные пункты для начала морфологической характеристики реликтового гоминоида и определения его систематического положения. Вкратце наш вывод можно сформулировать так: с точки зрения узко морфологической (т.е. не касаясь трудовой, психологической, социальной стороны процесса “очеловечения” приматов) это существо эволюционно находится не дальше от современного человека, чем австралопитековые, но и не ближе к нему, чем неандертальцы (палеоантропы).

Есть несколько самых общих признаков, неизменно повторяющихся в огромной массе устных сообщений, отличающих аналогов “снежного человека”, с одной стороны, от современного человека, с другой стороны, от любой обезьяны. От современного человека во всех описаниях его отличает 1) волосатость тела (наблюдаемая ввиду отсутствия одежды), 2) отсутствие членораздельной речи. От обезьяны же аналогов “снежного человека” в той же абсолютно подавляющей массе сведений отличают 1) прямохождение (по своей определенности и сходству с человеческим не идущее в сравнение с намечающимся прямохождением горных горилл), 2) наличие у особей женского пола развитых и даже гипертрофированных сравнительно с женской грудью грудных желез (в общем совершенно отсутствующих у всех обезьян, хотя в виде исключения иногда и наблюдается набухание и даже обвисание молочных желез, например, у самок гориллы, но только в период лактации). Что касается низших обезьян, то от них “снежного человека” отличает отсутствие какого либо хвоста, ѕ признак опять-таки подтверждаемый огромной массой описательных материалов.

Однако прямохождение у этих реликтовых гоминоидов все же еще далеко не столь выработано, как у современного человека, и отличается как бы некоторой незавершенностью. Выше уже приведен ряд показаний, характеризующих их неуклюжую, раскачивающуюся походку на несколько расставленных и слегка согнутых в коленях ногах. К этому нужно добавить встречающиеся указания на их относительную коротконогость, а также в некоторых случаях — кривоногость, косолапость (ИМ, I, с. 9; III, с. 115; IV, с. 56-57, а также кавказские данные). Мы не встретили оснований признать характерным для “снежного человека” тип фигуры, реконструированной Хахловым: с осью, в общем сильно наклоненной вперед, но зато очень часты, как подчеркивает и Хахлов, указания на сутулость, согнутость вперед плеч и головы, как бы сгорбленность, причем чаще при описании движущегося существа, реже — в стоячем положении (ИМ, I, с. 42, 6, 8, 83, 85, 92; II, с. 50, 61, 85, 106, 117; III, с. 12, 33, 70, 85, 115; IV, с. 58, 113, а также кавказские данные). Эта сутулость, столь характерная, как известно, для фигуры неандертальца, объясняется, с одной стороны, особенностями в посадке головы, с другой стороны, сдвинутостью вперед плечевого пояса. Последнее создает на скелете неандертальца впечатление длиннорукости, так как руки свисают вперед и спускаются низко, хотя действительная длина рук сравнительно с длиной туловища и ног и мало отличается от нормы современного человека. То же впечатление оставляет и фигура аналогов “снежного человека”. В значительной серии наблюдений указывается на большую, чем у человека, длину их рук, спускающихся до колен и даже ниже (ИМ, I, с. 6, 9, 26, 42, 83, 85; II, с. 47, 79, 51; III, с. 38, 106, 115; IV, с. 43 – 45, 136, а также кавказские данные). Но нам важно не только это зрительное впечатление о длиннорукости. Еще гораздо существеннее серия наблюдений, указывающих на использование аналогами “снежного человек” передних конечностей при передвижении.

Эти случаи употребления рук для локомоции относятся к самым разным ситуациям: барахтанью в снегу, перепрыгиванию через трещины, убеганию от опасности и преследования, карабканью на скалы, а также и на деревья (ИМ, I с. 15, 21, 32, 43, 44, 45, 46, 52, 53; II с. 38, 48; III с. 32, 101; IV, с. 92, 113, а также тянь-шанские и кавказские данные). Характерно, что нет ни одного указания на то, чтобы экземпляр “снежного человека” в какой бы то ни было ситуации при передвижении на четырех конечностях опирался на тыльную сторону кистей рук, как это всегда делают антропоиды. Он неизменно опирается на ладони. В случае, описанном геологом М.А. Строниным, существо это бежало вверх по довольно крутому склону помогая себе передними конечностями, “подкидывая их под себя, как лошадь, бегущая наметом”. В описании этих существ другим наблюдателем говорится: “Много работают руками, особенно при подъемах на гору”. Последнее замечание особенно важно: если подчас, судя по рассказам, “снежный человек” бросается бежать на четвереньках даже на плоском месте, будучи сильно испуганным, то все же роль передних конечностей в локомоции “снежного человека” выступает чаще всего и особенно ясно при подъемах на скалы и крутые склоны. В этих случаях на передние конечности ложится задача подтягивания тела, а нижние конечности играют скорее вспомогательную роль. У В.А. Хахлова на основе рассказов охотников-казахов, видевших как “дикий человек” лазает по крутым склонам и скалам, сложилось впечатление, что он “быстро ползает главным образом на своих длинных руках, подталкивая тело ногами” (ИМ, IV, №122, с. 46 – 47). Выше приводилось одно наблюдение с Кавказа: “дикий человек”, перелезая через забор, сначала подтягивается на руках, затем перебрасывает ноги. Цитировался и анализ горцами-шерпами отпечатков, оставленных “йе-ти” на снегу: чтобы сесть на высокий камень, он подтянул себя, опираясь на руки, о чем свидетельствуют следы двух вмятин по краям отпечатка его ягодиц (ИМ, I, с. 45).

Но все же вся серия упоминаний об использовании передних конечностей при локомоции составляет ничтожный процент к постоянным, неизменным указаниям на прямостояние и прямохождение, как основную форму положения тела аналогов “снежного человека”. Они способны, судя по различным описаниям, на задних конечностях подниматься в гору, идти на протяжении многих километров, быстро бежать, спрыгивать на 1,5 м. вниз, перепрыгивать через камни. Иными словами, выпрямленное положение — их существенная видовая черта. При этом он может садиться как человек, — преимущественно на корточки, что отмечено в очень большой серии показаний, но в меньшем числе случаев сидел и на ягодицах на камне, как на стуле, или съезжал сидя со снежного склона (ИМ, I, с. 33, 38, 47, 54, 56; IV, с. 136 и др., а также кавказские данные). И все-таки для биолога не менее важно отличие локомоции реликтового гоминоида от человеческой, выражающееся в том, что он пользуется передними конечностями для передвижения и лазания значительно больше и чаще, чем человек.

От особенностей способа передвижения вернемся к строению тела аналогов “снежного человека” в целом. В большинстве случаев непосредственное впечатление наблюдателей состоит в том, что фигура этого существа и спереди, и сбоку, и сзади похожа на человеческую, хотя нередко в показаниях оговаривается, что оно именно только похоже на человека, т.е. человекоподобно, а есть в его внешнем облике и что-то звериное, обезьяноподобное (ИМ, I, с. 23, 82, 83; II, с. 112; III, с. 33, 38, 42, 49, 70, 71, 73, 77, 87, 97, 105, 115; IV, с. 32, 136, а также кавказские и Тянь-шаньские материалы). Наряду о упомянутыми выше особенностями фигуры, как например, в большей или меньшей мере выраженная у разных особей сутулость, свисающие руки и пр., нередко указывается также на относительно большую длину туловища сравнительно с ногами (ИМ, III, с. 87; IV, с. 56), на относительно большую ширину плеч и всей верхней части туловища сравнительно с тазом и всей нижней частью (ИМ, II, с.115; III, с. 70, 105, 115 – 116). В нескольких показаниях подчеркивается общая массивность, мощность телосложения, мускулистость, коренастость, могучая грудная клетка (ИМ, I, с. 26, 28, 31, 37, 40, 85; II, с. 115; III, с. 11, 89, 116; IV, с. 103, 121). Лишь в очень редких случаях (у В.А. Хахлова, Н.А. Байкова, в некоторых кавказских опросных материалах) говорится, наоборот, о худобе, узкогрудности, щуплости, слабой физической развитости, что, конечно, вполне объяснимо как индивидуальное или популяционное отклонение от более обычного физического типа в результате плохих условий питания, болезней и т.д.

Как уже отмечалось, особенно велик размах колебаний — в данных, касающихся роста аналогов “снежного человека”. Значительно более 50% всей серии имеющихся показаний говорит о том, что рост наблюдавшегося экземпляра равен росту среднего человека (около 1,5 – 1,7 м.) Однако, в немалом числе случаев отмечается рост выше среднего человеческого (1,8 – 2,2) и даже якобы доходящий у некоторых экземпляров до 2,5 – 3 м. В других случаях указывается рост ниже среднего человеческого для предположительно взрослых особей “снежного человека”, однако эти данные, как и самый нижний отмечаемый предел роста, не представляют для морфолога особого интереса, ибо могут относиться не только к низкорослым особям или популяциям, но к подросткам или детенышам. Что касается веса тела, то единственная попытка определить его по глубине следов крупного экземпляра в снегу была сделана Вис-Дюнантом и привела к ориентировочной оценке веса в 80 – 100 кг (ИМ, I, с. 51).

По описательным данным может быть замечена существенная разница в росте и массивности мужских и женских особей (половой диморфизм) (Напр., ИМ, III, с. 52; 1У с. 61 – 62). У самок в большой серии показаний отмечены очень отвисшие грудные железы и только в одном случае, относящемся явно к очень молодой особи, указаны небольшие расположенные высоко молочные железы (ИМ, IV, с. 62). Описания детенышей реликтового гоминоида слишком скудны для определения каких-либо особенностей в строении тела.

Самцы, самки и детеныши реликтового гоминоида покрыты с ног до головы волосами. В этом сходится 100% показаний. Подошвы ног и ладони рук, напротив, по всем показаниям, не имеют волос. Волосяной покров на теле аналогов “снежного человека” определяется наблюдателями очень конкретно, образно, нередко с помощью сравнений с теми или иными животными. Наряду с совпадением общей характеристики обволошенности тела, мы обнаруживаем огромное многообразие в деталях. Как объяснить эту мозаичность сведений — не фантазией ли рассказчиков? Проф. В.А. Хахлов предложил гипотезу, которая представляется более рациональной: и цвет и характер шерсти резко изменяются у животных, как диких, так и домашних в летнее и зимнее время, и даже у человека прослеживаются реликты этих изменений; следует полагать, что у аналогов “снежного человека” также происходит смена и изменения волосяного покрова по сезонам, откуда, может быть, разногласия и противоречия у рассказчиков (ИМ, IV, №122, с. 77). Выше упоминалась аналогичная мысль д-ра Б. Эвельманса о возрастных изменениях окраски волос у высших приматов. Иными словами, мы можем допустить большую индивидуальную, популяционную, возрастную, сезонную вариабельность волосяного покрова у вида Homo troglodytes L.

Каковы же данные о цвете волос реликтовых гоминоидов? Значительно больше половины всей серии показаний по этому вопросу называют рыже-бурый или коричневый цвет. Но в остальной части есть и значительные колебания: цвет подчас определяется как более темный, вплоть до характеристики его как “коричнево-черный” и просто “черный”, а в другую сторону — как светло-коричневый, желтоватый, желто-серый, серо-палевый, просто серый (ИМ, I, с. 3, 8, 9, 10, 15, 21, 22, 24, 26, 27, 31, 33, 37, 40, 43, 45, 53, 63, 65, 71, 80, 82, 88, 90, 93; II, с. 6, 8, 9, 13, 15, 18, 27, 31, 52, 61, 81, 100, 105, 117; III, с. 12, 14, 30, 32, 37, 42, 50, 51, 68, 70, 73, 88-89, 100, 105, 106, 107, 113; IV, с. 61, 100, 113, 103, 104, 121, 124, а также кавказские и другие данные). Цвет волос не всегда вполне одинаков на всем существе: иногда указывается отличие цвета на животе или груди, еще чаще — на голове (ИМ, I, с. 40, 71; II, с. 6). Наконец, упомянем уже отмечавшиеся редкие сведения о совершенно белых особях — седых или альбиносах.

Несколько слов о длине и характере волос на теле. На основе описаний можно уверенно полагать, что у реликтового гоминоида нет подшерстка (подпуши), как у всех представителей отряда приматов. Показания о волосах колеблются от характеристики их как “коротких” (длиною в 1 – 2 – 3 см,) до определения как “длинных”, от эпитета “редкие” до эпитетов “густые”, “лохматые”, “косматые” (ИМ, I, с. 3, 8, 9, 15, 21, 26, 27, 28, 37, 41, 63, 65; II, с. 9, 16, 18, I9, 31, 47, 61, 71, 81, 82, 88; III, с. 12, 30, 32, 37, 50, 70, 71, 76, 85, 88, 89, 97, 100, 104, 105, 107, 106, 113; IV, с. 59, 61, 77, 100, 121, 124, а также кавказские и другие данные), Однако этот размах определений длины и густоты волос как раз в наибольшей степени может быть объяснен изменениями организма и среды, в том числе сезонной сменой волосяного покрова. Напомним цитированное выше сообщение начальника автономного уезда из юго-западной части Синьцзян-Уйгурской автономной области КНР о ежегодной линьке живущих в горах “диких людей” (“волосы падают в апреле”). Таким образом, в пестроте показаний можно усмотреть не столько противоречивость, сколько отражение большой изменчивости волосяного покрова реликтового гоминоида. Впрочем, немалую роль может играть, конечно, и субъективная оценка наблюдателя, неточность масштаба для определений. Например, шерсть “снежного человека” характеризуется то как “жесткая”, то как “мягкая” или “пушистая” (ИМ, I, с. 21, 26, 31, 45, 63; II, с. 6). Более объективный характер, несомненно, носят указания на неравномерность обволошенности или разную длину волос на разных частях тела (ИМ, I, с. 42; II, с. 85; III, с. 78, 100). Представляют, в частности, интерес несколько имеющихся указаний на весьма малую обволошенность ягодиц. Неоднократно повторяются указания на разное направление роста волос в верхней и ниженей части тела (что находит аналогию и в направлении роста волос у некоторых людей) (ИМ, I с. 22, 29, 42, 46; II, с. 9).

Почти единогласно наблюдатели указывают, что волосы на голове аналогов “снежного человека” имеют иной характер, чем на теле: они отличаются прежде всего своей длиной, ниспадая на плечи и на лоб; они спутанные, косматые; они, по редким данным, отличаются от волос на теле также большей жесткостью и подчас иной окраской; наконец, в случаях остроконечной формы головы, отмечается и пучок волос на макушке (ИМ, I, с. 26, 28, 32, 42; II, с. 8, 9, 27, 117; III, с. 33, 38, 41, 42; IV, с. 102, 121, а также китайские и кавказские данные). У самок волосы длиннее, чем у самцов (ИМ, I, с. 68; III, с. 100). Непонятным исключением из этой серии непротиворечивых свидетельств о длинных волосах на голове реликтового гоминоида является впечатление, вынесенное В.А. Хахловым из рассказов очевидцев-казахов, будто волосяной покров на голове “дикого человека” вообще мало развит (ИМ, IV, с. 42). Может быть в этом пункте имело место недоразумение между зоологом и информаторами, которые подумали, что он спрашивает их о волосах на лице? Однако и впечатление Хахлова об отсутствии бровей на мощных надбровьях этого существа (при наличии выраженных ресниц) не совпадает с другими свидетельствами (ИМ, IV, с. 37-38; II, с. 115).

Ни в одном показании из всей массы имеющихся у нас свидетельств не упоминается о бороде и усах, напротив, в ряде случаев подчеркивается их отсутствие. Несомненно, это — очень важный устойчивый видовой признак, отличающий Homo troglodytes L. от человека. Отмечается либо мелкая обволошенность всей кожи лица, либо полная безволосость лица при темной, черной, красноватой коже (ИМ, I, с. 15, 31, 42, 53, 77; II, с. 29, 47, 79, 82, 114, 115, 117; III, с. 49; IV, с. 113, а также китайские и кавказские данные).

Голова Homo troglodytes характеризуется подчас как крупная, массивная (ИМ, II, с. 13; III, с. 70, 115 ИМ, II, с. 13; III, с. 70, 115). Имеется серия указаний на то, что голова длинная, заостренная кверху, конической формы (ИМ, I, с. 22, 24, 31, 33, 36, 53, 69, 71; II, с. 13, 27, 29, 47, 52, 107; III, с. 49; IV, с. 36, 136).

Серия описательных данных, хотя и не очень обширная, указывает на особенности посадки головы. Особенно подробно охарактеризована эта особенность в записях В.А. Хахлова: “Толстая шея “дикого человека” наклонена вперед, в силу чего голова расположена не так, как у человека. Сильные затылочные мышцы удерживают голову, не давая ей склоняться вниз. Поэтому и создается впечатление, что голова у него втянута в плечи. Как можно было предполагать по свидетельству очевидцев, положение головы по отношению к шее у “дикого человека” приблизительно такое же, как у человека, смотрящего вверх. Оба очевидца говорили, что когда “ксы-гыик” смотрит на кого-нибудь, то невольно создается впечатление, что он готов вот-вот броситься на него; в этом отношении они сравнивали его с борцом, который приготовился к состязанию” (ИМ, IV, с. 57). В нескольких других записях отмечается, что у “дикого человека” шеи словно и нет: прямо на плечах — голова, прямо на груди — подбородок (ИМ, I, с. 66; IV, с. 136, а также кавказские данные). Этот признак, хотя он не всегда фиксируется и, очевидно, не всегда выражен, представляется нам очень важным. Он снова вызывает параллель с посадкой головы на скелетах неандертальцев. У них эта посадка головы, весьма похожая на описанную В.А. Хахловым, объясняется не столько сильным развитием затылочных мышц, сколько особым положением затылочного отверстия на черепе: оно находится не в центре основания черепа, как у современного человека, а сдвинута по сравнению с ним кзади. Очевидно, мы можем предполагать эту особенность и в скелете реликтового гоминоида.

Что касается общей формы лица реликтового гоминоида, то надо отметить прежде всего постоянные сравнения его наблюдателями с человеческим лицом, причем отличия от последнего подчас вовсе не фиксируются их вниманием. Например, врач Карапетян констатировал: форма лица овальная (круглолицый), обезьяньих черт в лице не замечено, но цвет лица не человеческий, необычайна темный и т.д. (ИМ, II, с. 115). Госохотинспектор Леонтьев отмечал: “во всяком случае это было лицо, а не удлиненная звериная морда” (ИМ, III, с. 115). С другой стороны, может быть более точно определение офицера Колпашникова: лицо похоже на очень грубое человеческое лицо (ИМ, IV с.102). По словам шерпы Пхурпа, это было плоское лицо зверя со множеством морщин, очень напоминавшее обезьянью морду (ИМ, II, с. 47). По словам другого шерпы, морда была “как у обезьяны” — “безволосая и коричневая” (ИМ, I, с. 46).

К очень важным для морфолога признакам в строении головы и лица аналогов “снежного человека” относится форма его лба и надбровий. Дело в том, что именно эта часть скелета ископаемых гоминид представлена наибольшим числом находок и наиболее скрупулезно изучена, следовательно, даже недостаточно точные описательные данные о лбе аналогов “снежного человека”, как и вообще о его черепе, дают повод для сопоставлений, хотя, разумеется, самых осторожных, с палеоантропологическими данными. “Покатый”, т.е. низкий и убегающий лоб реликтовых гоминоидов отмечен не в очень большой, но все же значительной серии показаний (ИМ, I, с.8; II, с. 50, 61; III, с. 32, 87; IV, с. 113). Особенно следует отметить записи В.А. Хахлова о том, что по описаниям очевидцев, лоб у “дикого человека” есть, “но мало заметен, так как очень покатый…; для уточнения наклона лба рассказчик показывал это не только на себе, но для большей наглядности и на других (взрослых и детях) и даже пытался уловить сходство между лбом “дикого человека” и некоторых животных, причем собачий лоб, по-видимому, больше всего подходил для этого” (ИМ, IV, с. 35 – 36). Атанасиус Кирхер отмечал “сморщенный узкий лоб” (ИМ, IV, с. 105). Тибетский лама говорил: “череп очень плоский” (ИМ, III, с. 37). Следует, однако, отметить и исключения. Так, очевидец таджик из юго-западной окраины Синьцзяна, опрошенный проф. Б.А. Федоровичем, говорил, что у виденного им убитого экземпляра был “почти прямой лоб, не скошенный, нормальной высоты, как у человека”; однако, во-первых, и среди палеоантропов встречаются вариации, когда покатость лба выражена слабее, так что не могла бы броситься в глаза не-антропологу, во-вторых, не исключено недопонимание при расспросах, например, информатор может быть имел в виду, что “не скошенным”, “прямым” было лицо в целом (в отличие от животного). В общем же приведенная серия показаний о покатости лба, показаний, исходящих от лиц, не знающих антропологии, очень важна, ибо указывает как раз на один из решающих “примитивных”, т.е. в той иди иной мере обезьяньих диагностических признаков, отличающих черепные крышки ископаемых гоминид, включая неандертальцев.

Невольно вызывает сопоставление с ними и одно любопытное упоминание, содержащееся в устном сообщении тибетца Гэ Лана: черепная крышка “дикого человека”, которую он видел в руках у монахов, по его впечатлению, была по разрезу (распилу) длиннее, чем обычная черепная крышка человека (ИМ, II, с. 9). Нельзя не сравнить этого с известным фактом, что черепа палеоантропов обладают тем же признаком: их черепные крышки как бы вытянуты в длину сравнительно с человеческой за счет затылочной части. Но тибетец Гэ Лан не мог знать об этом!

Непосредственно с убегающим назад лбом связана и другая важнейшая деталь строения лобной части черепа и лицевого скелета: выступающий надбровный рельеф или валик. Антропологи довольно уверенно узнают по этому признаку черепа, принадлежащие не современным людям (хотя в ослабленной степени он попадается и на черепах последних). Палеоантропы и стоящие ниже них ископаемые гоминиды, как вообще все высшие приматы, характеризуются этими выступающими надбровьями. О них же говорит серия показаний, относящихся к аналогам “снежного человека” (ИМ, I, с. 8; II, с. 50, 61 и др.), в том числе детальное описание этого признака у В.А. Хахлова (ИМ, IV, с. 34, 37-38).

Нередко при зрительном наблюдении очевидцы обращают внимание не на выступающие надбровья, а так сказать на обратную сторону того же самого явления: на глубоко сидящие, глубоко впавшие глаза. Например: “Брови очень густые. Под ними — глубоко впавшие глаза” (ИМ, II, с. 115).

Об особенностях и цвете глаз есть некоторое число описательных данных, однако их еще преждевременно обобщать, а какой-либо сравнительный материал по ископаемым гоминидам, кроме формы глазниц, естественно, отсутствует.

Зато в этом отношении очень важны описания нижней части лица аналогов “снежного человека”. Для сравнения с ископаемыми формами, для определения его места среди приматов очень важен вопрос: в какой мере у него выражен прогнатизм, т.е. выступание вперед челюстей, косая посадка зубов?

Один из кавказских информаторов, пользуясь доступными ему средствами описания, употребил такое выражение в своем рассказе о “диком человеке”: лицо, как у человека, только губы вытянуты вперед, так что морда представляет как бы середину между человеком и обезьяной.

На этот вопрос снова и снова пытаются дать ответ наблюдатели: морда или лицо? На соответствующий вопрос В.А. Хахлова, “подумав немного, оба очевидца говорили, что у “дикого человека” хотя и есть лицо, но оно больше похоже на морду” (ИМ, IV, с. 58). Также и для ряда других ответ представлял известную трудность, хотя большинство сами ставили его лишь для того, чтобы ответить: все-таки скорее лицо, чем морда. Так, геолог М.А. Стронин говорит: “у медведя — морда (рыло), а у этого существа не было выдвинутой вперед звериной морды, она была гораздо более округлой”. То же утверждает охотинспектор В.К. Леонтьев: “во всяком случае это было лицо, а не удлиненная звериная морда” (ИМ, III, с. 115). В такой же связи возникают сравнения физиономии “снежного человека” с обезьяной и человеком. Иногда ответ гласит “морда как у обезьяны” (ИМ, I, с. 46; II, с. 105), иногда — “похоже на обезьяну и человека” (ИМ, II, с. 9), иногда — “обезьяньих черт в лице не замечено” (ИМ, II, с. 115; III, с. 32). Попадаются определения, что морда (лицо) аналога “снежного человека” — более плоская, чем у обезьяны, но менее плоская, чем у человека, или же: “плоское лицо зверя” (ИМ, I, с. 42; II, с. 47).

Создается впечатление, что прогнатизм выражен у реликтовых гоминоидов меньше, чем у обезьяны, но у многих особей, если не у всех, — больше, чем у человека. За это говорит ряд более определенных указаний о строении нижней части лица: 1) массивность нижней челюсти и скул (ИМ, I, с. 8, 24; II, с. 50; IV, с. 34 – 35, 113 и др.); 2) нижняя челюсть выдается вперед (ИМ, III, с. 51; IV, с. 113); 3) зубы поставлены скошенно, прикус резцов, по выражению казахов, “как у лошади” (ИМ, IV, с. 40); 4) подбородок срезан назад, т.е., на нем отсутствует подбородочный выступ (ИМ, IV, с. 39). Эти признаки чрезвычайно ясно сближают аналогов “снежного человека” с палеоантропами или их эволюционными предшественниками.

В нескольких случаях отмечено, что разрез рта у аналогов “снежного человека” значительно шире, чем у людей, а губы — тонкие или почти совсем не видны (ИМ, IV, с. 39, а также кавказские и индокитайские данные).

В нескольких показаниях отмечаются оскаливающиеся крупные зубы. Особенное внимание некоторых наблюдателей привлекли выступающие больше, чем у человека, клыки. В.А. Хахлов полагает, на основе рассказов казахов, что резцы и клыки “дикого человека” почти в два раза больше человеческих, и, соответственно, предполагает, что очень крупными могут оказаться и коренные зубы (ИМ, IV, с. 79- 80).

Весьма разноречива имеющаяся небольшая серия показаний о размерах и форме носа аналогов “снежного человека”. О одной стороны, налицо несколько указаний на небольшой запавший нос с бросающимися в глаза ноздрями, с другой, — упоминания о достаточно крупном, напоминающим человеческий, носе (ИМ, I, с. 31, 42; II, с. 82, 115; IV, с. 38 – 39, I05). Эта разноречивость могла бы несколько обескуражить морфолога, если бы он опять-таки не обратился к палеоантропологическим параллелям: черепа неандертальцев свидетельствуют о большом многообразии степени развития и формы наружного носа в рамках этой группы, начиная от сильно проваленного до крупного выступающего вперед.

Наконец, остается добавить, что мы не располагаем пока сколько-нибудь ясными описательными данными об ушах аналогов “снежного человека”. Немногие имеющиеся сведения разноречивы; уши то “прижаты”, то “оттопырены” (ИМ, I, с. 46; II, с. 82; IV, с. 40 – 42).

Подводя итог, можно отметить, что данные по морфологии вида Homo troglodytes L. (“снежного человека”) представляют по многим признакам и общим описаниям картину некоторой амплитуды колебаний: от сближения его с антропоидом до сближения с человеком. Эти колебания можно объяснить двумя причинами: объективной и субъективной.

Во-первых, ископаемые гоминиды тоже рисуют нам картину аналогичных вариаций, располагающихся между формами, более близкими к антропоидам, и формами, имеющими “сапиентные” черты, подчас весьма выраженные, делающие их во многих отношениях по строению тела, конечностей, головы, лица похожими на современного человека (Homo sapiens). Правда, среди части антропологов распространено мнение, что эти формы всегда следует трактовать как эволюционно переходные к современному человеку, как ступеньки “перерождения” неандертальца в человека современного физического типа. Однако, ряд находок, геологически и археологически достаточно древних, заставляет внести поправки в такое понимание. Это не значит, что можно присоединиться к существующей концепции о “пресапиенсах”, якобы с очень древних эпох уже представляющих особую ветвь эволюции гоминид, ведущую к современному человеку совершенно в стороне от неандертальцев. Правильным нам кажется представление, что среди ископаемых гоминид формы более или менее “сапиентные” были до определенного времени всего лишь одним из проявлений полиморфизма, одной из вариаций, вкрапленной среди других, но не имевшей еще принципиальных биологических преимуществ перед другими. Вот Homo troglodytes L. (“снежный человек”) также имеет значительные вариации, и часть популяций этого вида обладает большим внешним обманчивым сходством с современным человеком, чем другая часть.

Во-вторых, при наблюдении неведомого человекоподобного существа многое зависит от субъективной направленности внимания. Так, глядя на обезьяну, один человек более поражен ее сходством с нами, другой — отличием, и в зависимости от этого каждому больше западут в память те или иные черты. Описательные данные о реликтовых гоминоидах, несомненно, отразили на себе в некоторой мере воздействие этого психологического фактора — фиксацию тех или иных признаков в зависимости от установки наблюдателя.

к библиотеке   антропология и история   Б.Ф. Поршнев   к оглавлению  

Знаете ли Вы, что такое "усталость света"?
Усталость света, анг. tired light - это явление потери энергии квантом электромагнитного излучения при прохождении космических расстояний, то же самое, что эффект красного смещения спектра далеких галактик, обнаруженный Эдвином Хабблом в 1926 г.
На самом деле кванты света, проходя миллиарды световых лет, отдают свою энергию эфиру, "пустому пространству", так как он является реальной физической средой - носителем электромагнитных колебаний с ненулевой вязкостью или трением, и, следовательно, колебания в этой среде должны затухать с расходом энергии на трение. Трение это чрезвычайно мало, а потому эффект "старения света" или "красное смещение Хаббла" обнаруживается лишь на межгалактических расстояниях.
Таким образом, свет далеких звезд не суммируется со светом ближних. Далекие звезды становятся красными, а совсем далекие уходят в радиодиапазон и перестают быть видимыми вообще. Это реально наблюдаемое явление астрономии глубокого космоса. Подробнее читайте в FAQ по эфирной физике.

НОВОСТИ ФОРУМАФорум Рыцари теории эфира
Рыцари теории эфира
 25.09.2017 - 09:21: ВОСПИТАНИЕ, ПРОСВЕЩЕНИЕ, ОБРАЗОВАНИЕ - Upbringing, Inlightening, Education -> Просвещение от Константина Сёмина - Карим_Хайдаров.
25.09.2017 - 09:00: ЭКОНОМИКА И ФИНАНСЫ - Economy and Finances -> КОЛЛАПС МИРОВОЙ ФИНАНСОВОЙ СИСТЕМЫ - Карим_Хайдаров.
24.09.2017 - 17:20: СОВЕСТЬ - Conscience -> РУССКИЙ МИР - Карим_Хайдаров.
24.09.2017 - 16:52: ЦИТАТЫ ЧУЖИХ ФОРУМОВ - Outside Quotings -> ЗА НАМИ БЛЮДЯТ - Карим_Хайдаров.
24.09.2017 - 16:22: ВОСПИТАНИЕ, ПРОСВЕЩЕНИЕ, ОБРАЗОВАНИЕ - Upbringing, Inlightening, Education -> Просвещение от Вазгена Авагяна - Карим_Хайдаров.
24.09.2017 - 13:12: СОВЕСТЬ - Conscience -> Проблема государственного терроризма - Карим_Хайдаров.
23.09.2017 - 17:43: ВОСПИТАНИЕ, ПРОСВЕЩЕНИЕ, ОБРАЗОВАНИЕ - Upbringing, Inlightening, Education -> Декларация Академической Свободы - Карим_Хайдаров.
23.09.2017 - 00:45: СОВЕСТЬ - Conscience -> РАСЧЕЛОВЕЧИВАНИЕ ЧЕЛОВЕКА. КОМУ ЭТО НАДО? - Карим_Хайдаров.
21.09.2017 - 18:40: ЭКОНОМИКА И ФИНАНСЫ - Economy and Finances -> Экономика и финансы в графиках - Карим_Хайдаров.
19.09.2017 - 19:27: ВОСПИТАНИЕ, ПРОСВЕЩЕНИЕ, ОБРАЗОВАНИЕ - Upbringing, Inlightening, Education -> Просвещение от Ю.Ю. Болдырева - Карим_Хайдаров.
19.09.2017 - 13:19: СОВЕСТЬ - Conscience -> ПРАВОСУДИЯ.НЕТ - Карим_Хайдаров.
19.09.2017 - 04:05: ВОСПИТАНИЕ, ПРОСВЕЩЕНИЕ, ОБРАЗОВАНИЕ - Upbringing, Inlightening, Education -> Проблема народного образования - Карим_Хайдаров.
Bourabai Research Institution home page

Bourabai Research - Технологии XXI века Bourabai Research Institution