к оглавлению

В.Э. Молодяков

НЕСОСТОЯВШАЯСЯ ОСЬ: БЕРЛИН - МОСКВА - ТОКИО

Глава третья. ГИДРА КОМИНТЕРНА И ЛОНДОНСКИЕ ЛАВОЧНИКИ

Имперский министр иностранных дел заметил, что Антикоминтерновский пакт был в общем-то направлен не против Советского Союза, а против западных демократий. Он знал, и мог догадаться по тону русской прессы, что Советское Правительство осознает это полностью. Господин Сталин вставил, что Антикоминтерновский пакт испугал главным образом лондонское Сити и мелких английских торговцев.

Из записи беседы Риббентропа со Сталиным и Молотовым в ночь с 23 на 24 августа 1939 г.

Война против интересов Англии, Франции, США? Пустяки! “Мы” ведем войну против Коминтерна, а не против этих государств. Если не верите, читайте “антикоминтерновский пакт”, заключенный между Италией, Германией и Японией... Смешно искать “очаги” Коминтерна в пустынях Монголии, в горах Абиссинии, в дебрях Испанского Марокко.

Из доклада И.В. Сталина на XVIII съезде ВКП (б), 10 марта 1939 г.

Превратности судьбы евразийца

Среди видных деятелей Третьего рейха (алкоголиком Леем и погромщиком Штрейхером можно пренебречь) рейхсминистру иностранных дел Иоахиму фон Риббентропу в памяти потомков не повезло, пожалуй, больше всех. Демонический, а точнее, сильно демонизированный, облик Гитлера до сих пор будоражит воображение, вызывая к жизни самые экзотические теории и делая фюрера предметом маргинального, но живучего культа “эзотерического гитлеризма”. Импозантный и светский рейхсмаршал Геринг, боевой летчик, трогательно преданный памяти покойной жены Карин и к тому же известный англофильскими симпатиями, — или умело симулировавший их? — мог казаться “человеческим лицом” нацизма и даже весьма привлекательной альтернативой “бесноватому фюреру”. Скромный и бесцветный трудяга Гесс прославился на весь мир донкихотским “прыжком” в Англию в разгар войны и вызывал сочувствие безнадежным, более чем полувековым сидением в Шпандау, тем более что никаких леденящих душу преступлений за ним не числилось. О Ро-

зенберге всерьез пишут как о философе, хотя Шпенглера из него явно не получается. Даже Геббельс и Гиммлер продолжают завораживать умы как злодеи мирового масштаба — “злые”, но все же “гении” пиара и репрессий. О них выходят книги, написанные историками и журналистами, разоблачителями и неонацистами. Они появляются в фильмах, документальных и художественных, серьезных и не очень. В общих чертах их жизнь известна широкому читателю (даже на уровне “глянцевых” журналов), хотя нередко в искаженном виде.

Риббентропу ничего этого не досталось. Бывшие подчиненные, начиная со статс-секретаря, т.е. заместителя министра, Рихарда фон Вайцзеккера, начали ставить бывшему шефу каждое лыко в строку уже во время Нюрнбергского процесса, на что он горько жаловался в своих тюремных записях. “Если сегодня эти господа подвизаются в качестве “свидетелей” против меня, то с человеческой точки зрения это печально. Годами сотрудничая со мной, они показывали совершенно иное лицо. Но в обстановке сегодняшнего психоза возможна ведь любая смена взглядов, и при бесхарактерности многих, слишком многих людей меня это уже не удивляет. Уверен, что Обвинение при некотором нажиме сможет получить почти от каждого сотрудника министерства иностранных дел любые показания против меня, какие только оно захочет. Констатация печальная, но верная” (1).

“Многие, слишком многие” не любили рейхсминистра и тогда, когда он был в зените своей карьеры. В министерстве, которое и при нацистах во многом сохраняло чопорно-аристократический характер, его считали плебеем и выскочкой, не забывая о том, что он был “торговцем шампанским” и имел не слишком много прав на аристократическую приставку “фон” (в 33 года усыновлен бездетной теткой). Деятельность “бюро Риббентропа”, о котором речь пойдет далее, вызывала постоянное раздражение кадровых дипломатов, не понимавших, зачем надо дублировать их работу, и недовольных тем влиянием, которые имели на фюрера “конкуренты”, к тому же не очень-то считавшиеся с традиционными правилами дипломатии. С другой стороны, “партийные товарищи”, ветераны кулачных боев с коммунистами в двадцатые годы, видели в Риббентропе, во-первых, “буржуя”, во-вторых, “примазавшегося” (он вступил в партию только после первой личной встречи с Гитлером в августе 1932 г.). К тому же “специалистов” по внешней политике среди нацистских бонз хватало и без него: на особую роль в германской дипломатии претендовали “светский лев” Геринг, “пиарщик” Геббельс, глава внешнеполитического отдела НСДАП “философ” Розенберг, шеф всех зарубежных организаций партии гауляйтер Боле и даже глава Трудового фронта (“упорядоченных” профсоюзов Рейха) Лей.

Со страниц послевоенных мемуаров германских, да и большинства иностранных дипломатов Риббентроп предстает человеком неумным, малообразованным, самодовольным, напыщенным, порой грубым и совсем уж не разбирающимся в мировой политике. На него возлагается вся ответственность за подчинение германской дипломатической службы нацистскому диктату и, разумеется, за все ошибки дипломатии Рейха.

Совсем как в мемуарах большинства германских генералов: все победы благодаря нашим талантам, все ошибки из-за “идиота Гитлера”.

Трудно не верить трогательному единодушию осведомленных мемуаристов. Кому как не им знать правду?! Однако чем больше читаешь их мемуары, тем больше вопросов остается: а где же вы сами, господа хорошие, были? Почему не возражали? Почему не пытались переубедить шефа (который, заметим, вообще имел склонность поддаваться чужому влиянию)? Почему продолжали служить и не только не отказывались от карьеры и причитающихся благ, но еще и интриговали ради новых постов и наград? Понятно, что вопросы эти по большей части сугубо риторические. Дипломаты предпочитали тихо брюзжать в своих имениях и аристократических клубах, плести заговоры вместе с недовольными из армейских кругов, а иные и вовсе вступали в тайные контакты с иностранными разведками, что, заметим, является государственной изменой. В одном можно безусловно согласиться и с Риббентропом, и с его обличителями — подбирать себе надежных сотрудников рейхсминистр, за единичными исключениями, не умел и так и не научился.

Похоже, в общении Риббентроп был действительно не слишком приятным человеком, любившим театральные эффекты, почет и лесть. Но нас интересует совсем другое — его внешнеполитические концепции и действия, о которых у потомков тоже сложилось весьма превратное представление. Дипломатические историки советской эпохи, как и большинство их зарубежных коллег, категорически отрицали наличие у него сколько-нибудь самостоятельных идей и утверждали, что он был всего лишь “подголоском” фюрера, ссылаясь при этом на его официальные выступления. Ну а что еще можно ожидать от высокопоставленного государственного чиновника в условиях тоталитарного режима?! То же самое говорили за границей и о Молотове, иронически называя его “his master's voice”, “голос его хозяина”, как в слогане граммофонной компании “Victor”. Антони Идена так никто не называет, хотя степень его преданности Черчиллю может вызвать в памяти эмблему той же компании — собачку, заглядывающую в трубу граммофона.

До сих пор нет ни одного исследования “дипломатии Молотова” — более того, даже сама эта проблема всерьез не ставилась. Конечно, в разговорах с иностранными дипломатами Молотов всегда ссылался на правительство, Верховный совет, политбюро как на высшую инстанцию, с которой он обязан согласовывать все свои действия1. Однако его помощник В.М. Бережков вспоминал: “Мне приходилось не раз наблюдать, как

1 Относительно самостоятельности действий Молотова в качестве наркома иностранных дел существуют прямо противоположные точки зрения. Если Н.С. Хрущев, при всей сложности их личных отношений, считал Молотова “независимым, самостоятельно рассуждающим” и утверждал, что тот рисковал спорить со Сталиным, то иностранные дипломаты видели в наркоме только исполнителя указаний Сталина, который “не претендовал ни на что другое, кроме как быть послушным инструментом в его руках” (слова советника германского посольства Г. Хильгера, часто общавшегося с Молотовым).

Молотов нервничал, если какое-то его предложение не встречало одобрения Сталина... Распространенное на Западе мнение о том, будто Молотов не проявлял никакой инициативы и действовал исключительно по подсказке Сталина, представляется неправомерным, так же как и версия о том, что Литвинов вел свою “самостоятельную” политику, которая исчезла после его отстранения... Литвинов по самому малейшему поводу обращался за санкцией в ЦК ВКП(б), то есть фактически к Молотову, курировавшему внешнюю политику. Как нарком иностранных дел Молотов пользовался большей самостоятельностью, быть может, и потому, что постоянно общался со Сталиным, имея, таким образом, возможность как бы между делом согласовать с ним тот или иной вопрос... По моим наблюдениям, Молотов во многих случаях брал на себя ответственность” (2).

Отступление о Молотове здесь не случайно. Во-первых, именно ему пришлось общаться с Риббентропом в критические моменты истории так и несостоявшейся евразийской “оси”. Во-вторых, в сложившейся репутации Молотова немало общего с Риббентропом (занятная деталь: мемуаристы уверяют, что у обоих начисто отсутствовало чувство юмора). Наконец, схожим было и их положение при диктаторах — вроде бы советника и чуть ли не друга, мнением которого дорожат, но которому часто не следуют. И Сталин, и Гитлер не любили дипломатов и не верили им (своим в том числе), а потому всегда оставляли последнее слово за собой. Однако это не значит, что у Молотова и Риббентропа не было своих взглядов на внешнюю политику и что все их действия зависели от воли Хозяина.

Лишь немногие историки воспринимали Риббентропа как самостоятельно мыслящего и — до известных примеров — действующего дипломата и политика, тем более как геополитика. Только в 1980—1990-е годы работы В. Михалки, М. Миякэ и Г. Городецкого показали, что пропагандировавшаяся Риббентропом идея союза с Японией и СССР для создания евразийского “континентального блока” не только была вполне оригинальной (предшественники у рейхсминистра, конечно, были), но и открыто противоречила антирусской и, до известной степени, пробританской, атлантистской ориентации Гитлера. Признавая изначальную слабость позиции Риббентропа — даже с учетом ее поддержки в военных и финансовых кругах Германии — в противостоянии с фюрером, о котором “сверхдипломат” вспоминал накануне казни, эти авторы рассматривают его концепции как полноценную “евразийскую” альтернативу курсу Гитлера. Автор этих строк вполне присоединяется к ним. Можно посетовать, что интереснейшие работы Михалки и следующего за его трактовкой Миякэ, в которых высказаны еретические для современной “политкорректности” мысли, до сих пор почему-то не переведены на ставший международным английский язык, в то время как сочинения, изображающие Риббентропа карикатурной, зловеще-комической фигурой, активно тиражируются (в том числе и в нашей стране).

Думается, главная причина устойчивой нелюбви к нему атлантистов — геополитическая ориентация Риббентропа. В послевоенном мире некому

было сказать о нем доброе слово. Для неонацистов он интереса не представлял. Для атлантистов он был откровенным врагом. Для Советского Союза, отношения с которым он искренне стремился улучшить, — всего лишь одним из “нацистских преступников”. Предвидя упреки в “попытках реабилитации военных преступников” (слышал и читал по своему адресу уже не раз), автор тем менее решил взглянуть на идеи и действия рейхсминистра иностранных дел не так, как это принято в большинстве книг. И здесь нам более всего помогут документы.

Первым крупным дипломатическим успехом Риббентропа было заключение англо-германского морского соглашения 18 июня 1935 г., но еще годом раньше Гитлер назначил его уполномоченным по вопросам разоружения, т.е. по наболевшей проблеме, о которую уже споткнулись не только дилетанты Геббельс и Розенберг, но и “тертые” профессионалы — министр иностранных дел фон Нейрат и будущий посол в СССР Надольный. Вовлечение во внешнеполитическую активность людей, не служивших в МИД, было характерной чертой Гитлера, объяснимой его недоверием к карьерным дипломатам, которых он считал реакционерами и снобами, если не потенциальными изменниками. Нельзя сказать, что он был полностью неправ, так как многие секретные документы оперативно попадали в Лондон, Вашингтон и Москву от “доброхотов”, даже без дешифровки кодов разведками этих стран. Кроме того, фюреру нужен был “свой” человек, более-менее сведущий в мировой политике и умеющий быть comme il faut в международном светском обществе, для чего партайгеноссе Геббельс, Розенберг и тем более Лей явно не подходили.

Риббентроп был одним из главных действующих лиц в переговорах января 1933 г. между руководством НСДАП во главе с Гитлером, с одной стороны, и группой консервативных политиков, включая бывшего канцлера фон Папена. Вместе с Папеном будущий министр служил в 12-м гусарском полку в Первую мировую войну, во время которой был несколько раз ранен и получил Железный крест первой и второй степени. Целью переговоров была замена кабинета “политического генерала” фон Шлейхера коалиционным кабинетом во главе с Гитлером. Несколько ключевых встреч состоялось непосредственно в особняке Риббентропа в Далеме, аристократическом районе Берлина. И после назначения канцлером Гитлер не раз бывал в этом доме, слушая рассказы словоохотливого хозяина о заграничных путешествиях. Вынужденный пока считаться с партнерами по коалиции и не имея возможности разом перестроить государственный аппарат и заполнить его своими людьми, фюрер, уверовавший в познания и способности Риббентропа, сделал его личным советником по вопросам внешней политики, оставив до поры министром иностранных дел Нейрата. В апреле 1933 г. Риббентроп (между прочим, не только “торговец шампанским”, но и автор статей по вопросам экономики в популярной “Фоссише цайтунг”) создал небольшой, но влиятельный аналитический центр, который назывался “бюро Риббентропа” (Riebbentrop Dienstelle) и занимал особняк неподалеку от здания МИД, что особенно раздражало дипломатов.

В формировании внешнеполитических идей и воззрений Риббентропа, в определении его геополитической ориентации немалую роль сыграл Карл Хаусхофер, имя которого встречается едва ли не в каждой главе этой книги. В отличие от многолетней дружбы семьи Хаусхоферов с Гессом (именно Гесс познакомил Хаусхофера с Гитлером), о личных отношениях Хаусхофера и Риббентропа известно немного. Сын генерала-профессора Альбрехт Хаусхофер работал в “бюро Риббентропа” в качестве ведущего эксперта по Дальнему Востоку, унаследовав интерес и любовь к этим краям. Однажды Альбрехт спросил отца, почему тот поддерживает нацистов. “Будем учить наших хозяев”,— многозначительно проронил старый геополитик (3). Отвечая после войны на вопросы американских разведчиков о своих отношениях с Риббентропом, старший Хаусхофер кратко сказал, что “учил его читать карты”. “Что вы имеете в виду под чтением карт?”,— переспросил один из американцев. Видимо, считая излишним посвящать врагов в детали, Хаусхофер сухо, но внушительно ответил: “Я учил его базовым политическим принципам” (4). Под этим следует понимать основы евразийской геополитики и геостратегии — именно такой ориентации и придерживался Риббентроп, выступая за военно-политический союз с Японией, а затем и с Россией2.

Действующие лица

Главным политическим успехом “бюро” и личным триумфом его честолюбивого начальника стало заключение Антикоминтерновского пакта. Пакт, точнее, Соглашение против Коммунистического Интернационала, был парафирован в Берлине 23 октября 1936 г. и официально подписан там же месяц спустя, 25 ноября, вступив в силу с этого момента. Но сначала необходимо рассказать его предысторию, вокруг которой нагромождено столько неправды. А важна эта история еще и потому, что именно в ней выходят на сцену почти все главные действующие лица нашего исследования.

И советская пропаганда, и леволиберальные круги Европы и Америки немедленно охарактеризовали соглашение как “адский военный план, состряпанный гитлеровским фашизмом и японской военщиной” (5). С некоторым смягчением выражений такая оценка жива до сих пор, войдя в большинство энциклопедий, учебных и справочных изданий. Однако в свете известных ныне фактов эта, с позволения сказать, “версия” не выдерживает никакой критики.

Первая достоверно известная конкретная попытка японско-германского сближения при нацистском режиме относится к 1934 г. Практических результатов она не дала, но интересна тем, кто в ней участвовал. “<В субботу, т.е. в выходной день> 7 апреля 1934 г. Гесс в частном порядке встретился с японским военно-морским атташе <контр->адмиралом

2 Еще одним связующим звеном между ними можно считать Фрица Хессе, бывшего ученика Хаусхофера по Мюнхенскому университету, ставшего доверенным лицом Риббентропа в бытность его послом в Лондоне.

Эндо у профессора <Карла> Хаусхофера на Кольбергер штрассе 18 <в Мюнхене> и обратился к нему с полуофициальными предложениями, хотя и германская армия, и министерство иностранных дел явно предпочитали Китай Японии, Марта Хаусхофер подавала чай, а профессор переводил. Поначалу оба были сдержаны в своих суждениях, но затем Гесс заявил в открытую: “Ну что ж, я могу сообщить вам — а я говорю от имени фюрера — мы искренне желаем, чтобы Германия и Япония шли одним курсом. Но я должен заметить, что в этом не может быть ничего такого, что поставило бы под угрозу наши отношения с Великобританией”. Эндо расплылся в одобрительной улыбке, которая обнажила его золотые зубы, а Хаусхофер облегченно вздохнул. В своих неопубликованных записях он описал эту встречу как первый шаг на пути к Антикоминтерновскому пакту, который страны заключили в ноябре 1936 г.” (6).

Отметим следующие важные моменты: а) инициатива сближения исходила не от руководства Германии, а от Хаусхофера или от японцев; б) с германской стороны переговоры вел заместитель Гитлера по партии, а не военный или дипломат; в) Гитлер и Гесс как атлантисты ставили отношения с Великобританией выше любых перспектив союза с Японией; г) первые попытки сближения были сделаны еще до контактов Риббентропа с японским военным атташе Осима Хироси, сыгравшим решающую роль в подготовке Антикоминтерновского пакта.

Японские дипломаты в Берлине и Токио внимательно следили за первыми шагами Гитлера после его прихода к власти. Однако они, как показывают документы Архива МИД Японии, явно недооценивали политический потенциал НСДАП и переоценивали политическое влияние рейхсвера. Возможно, в своих оценках дипломаты исходили из характерных для тогдашней Японии представлений, что во внутренней политике армия “по определению” играет большую роль, нежели политические партии. Напомним, что после военного мятежа 15 мая 1932 г. в Японии закончился недолгий период “партийных кабинетов” и к власти пришло “правительство национального единства” во главе с отставным адмиралом Сайто, а пост военного министра сохранил за собой генерал Араки, лидер и идеолог наиболее экспансионистски настроенных кругов армии. В следующем 1933 г. Япония вышла из Лиги Наций, не найдя с ней общего языка в деле урегулирования “Маньчжурского инцидента” и не желая поступиться ничем из своих “приобретений” на континенте. В стране нарастали националистические и авторитарные тенденции. Одновременно усиливалась и международная изоляция Япония. Все это вынуждало к поиску новых союзников.

Считается, что подготовка к сближению Германии и Японии началась еще в 1933 г., но с обеих сторон велась неактивно и неофициально. Однако советское руководство, усмотрев в этом новую попытку “окружения” первого в мире государства рабочих и крестьян фашистскими империалистическими хищниками, как тогда выражались, начало демонстративно бить тревогу, когда сближение еще только намечалось. Советская пресса уже в конце 1933 г. изображала рутинный обмен дипломатическими любезностями как прелюдию союза (с неслучайными ссылками

на британские и французские газеты), но это нагнетание драматизма явно опережало события. Преувеличивать значение попыток японо-германского сближения до начала 1935 г. не следует. Хотя, конечно, велико искушение отыскать зловещий grand design уже в эти годы, исходя из последующего развития событий, как это делали некоторые историки.

Реальные условия для достижения взаимопонимания между двумя странами, которым грозило превратиться в изгоев мировой политики, возникли только в 1934 г. Помимо встречи Гесса и Хаусхофера с японским военно-морским атташе, следует упомянуть вояж принца Кая, кузена императрицы Нагако и майора сухопутных сил. Принц путешествовал по Европе с марта по август того же года и после официального визита в Германию стал активно выступать за японо-германский альянс. По скандинавским странам его по долгу службы сопровождал посланник Сиратори Тосио, в недавнем прошлом директор департамента информации МИД, “сосланный” из Токио за слишком независимую позицию и слишком экспансионистские взгляды. Наряду с Осима он станет главной фигурой подготовки Антикоминтерновского пакта с японской стороны, а затем первым в Японии выдвинет идею “континентального блока” в новых условиях, сложившихся после “пакта Молотова—Риббентропа”.

5 марта 1934 г. сорокасемилетний полковник артиллерии Осима, сын бывшего военного министра и германофил во втором поколении, был назначен военным атташе в Германию. К тому времени он уже имел неплохой опыт полевой, штабной и военно-дипломатической службы: помощник военного атташе в Германии в 1921—1923 гг., военный атташе в Австрии и по совместительству в Венгрии в 1923—1924 гг. Осима хорошо владел немецким языком (по некоторым отзывам, лучше других японских военных и даже дипломатов, находившихся в Берлине в одно время с ним), любил Германию и восхищался ее армией. В нацистском опыте он видел вполне подходящую для Японии модель социальных и политических преобразований, хотя в Токио подобные воззрения еще долго оставались весьма непопулярными. Кроме того, на протяжении многих лет его преследовал кошмар — перспектива русско-германского сотрудничества против Японии, подобно секретному соглашению, заключенному Вильгельмом II и Николаем II в Бьёрке 24 июля 1905 г., на завершающем этапе русско-японской войны. Одной из главных целей своей работы в Германии Осима как раз и считал предотвращение “нового Бьёрке”, возможность которого он допускал даже с учетом взаимной враждебности двух стран в середине 1930-х годов3.

Осима прибыл в Берлин в апреле 1934 г. Круг его обязанностей, согласно инструкциям, полученным перед отъездом от начальника Генерального штаба принца Канъин, был не так уж широк, учитывая ограниченные масштабы военного сотрудничества двух стран. Главная работа шла по линии сбора разведывательной информации, прежде всего о Со-

3 Об этом Осима в 1960-е годы не раз рассказывал своему соседу — молодому в то время историку М. Миякэ, который, в свою очередь, в 2000 г. сообщил это автору настоящей работы.

ветском Союзе, и обмена ею с германской стороной. В это время Осима свел личное знакомство с Герингом, будущим начальником Верховного командования вермахта Кейтелем, главой военной разведки (абвер) Канарисом и фактическим шефом всей политической полиции рейхсфюрером СС Гиммлером.

Осима полагалось заниматься только военными вопросами, но в их решении он был полностью независим от посла. Согласно существовавшим правилам, японские военные атташе могли и должны были самостоятельно вести переговоры по всем военным вопросам, но при этом они же сами и решали, какие вопросы относятся к их компетенции, а какие нет. Именно это определило характер подготовительного, наиболее важного этапа переговоров об Антикоминтерновском пакте. Первоначально Осима не ставил посла Мусякодзи в известность о них, а посылал свои доклады прямо в военное министерство и Генеральный штаб (ни один из этих документов не сохранился, и о них известно только из показаний самого Осима и других лиц). По мере того как военные круги проникались идеей сближения двух стран, они вступали в контакт с министерством иностранных дел, которое давало соответствующие инструкции послу. Кроме того, по воспоминаниям бывшего корреспондента “Асахи симбун” в Германии Хамада, посол не имел личных связей ни с кем из нацистских лидеров и вообще не пользовался авторитетом в Берлине (8). Когда в конце 1935 г. Мусякодзи уехал в Токио, покинув Берлин почти на полгода, активность военного атташе только возросла.

“Бюро Риббентропа”, ставшее главным партнером Осима, тоже вело переговоры без какого-либо согласования и даже контактов с германским министерством иностранных дел. Таким образом, со стороны Японии главным инициатором сближения выступали военные круги, со стороны Германии — партийные. Поэтому ни в немецких, ни в японских дипломатических архивах почти не сохранилось документов о подготовке пакта. Риббентроп позже объяснял это следующим образом: “Фюрер пожелал, чтобы подготовка к осуществлению данного плана велась не по линии германской официальной политики, поскольку здесь речь идет о мировоззренческом вопросе. Поэтому он поручил мне подготовить указанный пакт” (9). Так ли это?

Точной даты знакомства Осима и Риббентропа мы не знаем. Достоверно известно, что весной 1935 г. переговоры уже велись, так что знакомство можно с большой долей вероятности отнести к предыдущему году. Риббентроп приписывал инициативу сближения с Японией Гитлеру: “Еще несколькими годами ранее <1936 года. — В.М> Адольф Гитлер говорил со мной о том, нельзя ли в какой-либо форме завязать с Японией более тесные отношения. Я отвечал ему, что у меня самого есть кое-какие связи с японцами и что я установлю с ними необходимый контакт” (10). Никакие другие источники это не подтверждают. Об инициативе самого Риббентропа свидетельствовал германский посол в Японии Дирксен в письме от 1 января 1936 г. к фон Эрдманнсдорфу, курировавшему в МИД дальневосточную политику. Вторым инициатором Дирксен называл Канариса и решительно отрицал инициативу Осима (11).

Достоверность сказанного, однако, вызывает сомнения: в отличие от большинства коллег по министерству, в вопросе об отношениях с Японией Дирксен солидаризовался, хотя и не полностью, с Риббентропом и старался подчеркнуть значимость действий последнего. Дело в том, что тогда дипломаты обеих стран не только не видели реальных перспектив сотрудничества — напротив, интересы двух стран фатальным образом пересекались в Китае, где Германия традиционно поддерживала Чан Кайши, главного военного и политического противника японцев. Гоминьдановский режим активно закупал и в веймарской, и в нацистской Германии оружие и военные материалы, а в организации и обучении его армии участвовали германские военные советники, начиная с бывшего командующего рейхсвером фон Секта, активного сторонника германо-советского сотрудничества в 1920-е годы (кстати, под его началом в годы Первой мировой войны служил Риббентроп). Версия об инициативе Риббентропа в заключении Антикоминтерновского пакта была закреплена в “вердиктах” Нюрнбергского и Токийского трибуналов, а также в послевоенных мемуарах германских дипломатов, оценку достоверности которых мы дали выше. Доверия они не заслуживают.

В окружении Риббентропа на начальном этапе переговоров заметную роль играл Фридрих Гак, лоббист немногочисленной части военно-промышленного комплекса, которая стремилась к расширению торговли с Японией (прочие продолжали ориентироваться на Китай). За сближение с Японией выступал также соперник Риббентропа Розенберг, сыгравший решающую роль в признании японцев “почетными арийцами”. Это приводило потенциальное сближение в соответствие с расовыми доктринами нацистов, которые, по понятным причинам, вызывали в Японии резко отрицательную реакцию. Достаточно перечитать, что написано о японцах в “Майн кампф”...

Исследуя в начале 1960-х годов историю Антикоминтерновского пакта, японский историк Т. Охата имел возможность основываться не только на документах, но и на личных свидетельствах участников событий. Он убедительно показал, что инициатива японо-германского сближения исходила от Осима. В этом бывший военный атташе сам признавался на старости лет, опровергая свои показания на Токийском процессе и предшествовавшем ему следствии, где он преуменьшал собственную роль и “валил” все на покойного Риббентропа. В 1966 г. Осима откровенно говорил американскому историку X. Бервальду: “Да, можно сказать, что Риббентроп и я были очень близкими друзьями. Мы часто встречались по вечерам, славно проводя время за вином и ликерами. Пожалуй, тот первый Антикоминтерновский пакт < 1936 года. — В.М.> никогда не был бы заключен, если бы между Риббентропом и мной не существовала близкая дружба” (12).

Переговоры протекали полуконспиративно. Осенью 1935 г. Риббентроп, наконец, представил Осима Гитлеру. С этого времени они встречались неоднократно и достигли взаимопонимания и взаимного доверия. Осима надеялся на заключение хотя бы ограниченного военного союза, направленного против СССР, но не мог твердо рассчитывать на такой

результат, не имея пока что необходимых полномочий и не будучи уверен в том, что его поддержит консервативная элита Токио, в том числе военная. Риббентроп же не стремился к военному союзу (и не считал СССР единственным противником Германии), а напротив, хотел сделать будущий пакт как можно более идеологическим и потому открытым для других стран. В расширении задуманного им соглашения он видел залог успешного продвижения к вожделенному министерскому креслу. Так что подходы к совместно задуманному пакту у них изначально были разные.

Слухи о переговорах — более того, об их успешном завершении — снова опережали события. Дневник антинацистски настроенного американского посла в Берлине Додда — источник популярный, но ненадежный ввиду обилия в нем сомнительных сведений и просто откровенной дезинформации — фиксирует сведения о том, что некий японо-германский пакт уже заключен (!), в записях от 25 марта, 26 мая, 29 мая, 25 июня, 11 июля 1935 г. и 29 февраля 1936 г., то есть за много месяцев до его действительного подписания. Среди информаторов (точнее, дезинформаторов) английский посол в Германии Фиппс и его советский коллега Суриц (13). Не берусь утверждать, была ли дезинформация случайной или намеренной, но и Лондон, и Москва были неплохо информированы о переговорах по своим разведывательным каналам, используя эти сведения в соответствии с собственными политическими расчетами. В советской разведке эту работу осуществляли Рихард Зорге, получавший информацию от германского военного атташе в Токио Эйгена Отта, и резидент НКВД в Нидерландах, позднее шеф европейской резидентуры НКВД, Вальтер Кривицкий. Фантастические утверждения об уже состоявшемся заключении секретного японо-германского военно-политического соглашения в январе 1936 г. и даже в ноябре 1934 г. в эти годы можно найти в таких разных источниках, как донесение французской разведки, антияпонская книга английского публициста и лекция американского профессора (14).

Подобные официальные и неофициальные заявления нервировали японское правительство. Бывший посол в Москве, а затем министр иностранных дел Хирота, неожиданно для самого себя ставший премьер-министром после февральского военного мятежа 1936 г., считал главными задачами внешней политики Японии обеспечение как можно более спокойной экспансии на континенте и благожелательного нейтралитета со стороны Великобритании, США и Советского Союза. Перспективу готовящегося альянса он воспринял без особого энтузиазма, не видя его реальных выгод для Японии, но зато хорошо представляя себе дальнейшее осложнение отношений с атлантистскими державами и тем более с СССР.

Министр иностранных дел его кабинета Арита Хатиро стремился не осложнять отношения с военными кругами, а потому отнесся к идее сближения положительно, но выступил против военного союза с конкретными взаимными обязательствами. Он предпочел бы заключить половинчатое соглашение, подписанное, не густой, а “разведенной тушью”: такая подпись тоже имеет силу, но ее при необходимости можно стереть. С подачи самого министра выражение вошло в Японии в широкий обиход (15).

И Арита, и Хирота руководствовались не столько симпатией к Германии, сколько страхом перед СССР и усугублением международной изоляции, однако ни тот, ни другой не хотели связывать Японию обязательствами военного характера, хорошо понимая ограниченность возможностей их страны противостоять неуступчивым и недоброжелательно настроенным “великим державам”. Арита подтвердил это и в послевоенных мемуарах, которые исчерпывающе характеризуют его искренний страх перед “советской угрозой”.

На Токийском процессе заключение Антикоминтерновского пакта будет поставлено в вину японской дипломатии. Подсудимый Хирота будет повешен (несмотря на несогласие пяти судей из одиннадцати), но Арита останется только свидетелем, дававшим очень взвешенные и скупые показания. Однако как раз министерство иностранных дел имело к пакту меньше всего отношения. Действия премьера и кабинета были по рукам и ногам связаны армией, позиции которой после “инцидента 26 февраля” существенно укрепились, а военный министр генерал Тэраути, сторонник союза с Германией, позволял себе открыто не считаться со своими “штатскими” коллегами.

Пакт был подписан в Берлине Риббентропом и Мусякодзи. С германской стороны лучшей кандидатуры было не сыскать, тем более что министерство иностранных дел во главе с Нейратом и само постаралось остаться в стороне. С японской стороны послу был поручен только последний, официальный этап переговоров — во избежание конфликтов как в самом посольстве, так и между МИД и армией. Осведомленные современники с самого начала утверждали, что с японской стороны пакт подготовили Осима и Сиратори вдвоем; в интервью конца 1930-х годов они и сами охотно подтверждали это. Американский журналист В. Флейшер, мемуарист вообще точный и аккуратный, писал: “Когда я спросил Сиратори, какова была его роль в переговорах <об Антикоминтерновском пакте. — В.М>, он привел в пример бытующую в Японии притчу о китайских солдатах второй линии, которые во время боя должны стрелять в солдат первой линии, когда те попытаются бежать. Сиратори сказал, что он как раз и был “китайским солдатом второй линии” (16). В переводе на отечественные реалии это можно назвать “заградительным отрядом”.

Таким образом, инициатива в проведении переговоров принадлежала Осима, но Сиратори мог оказать ему значительную помощь при контактах с Риббентропом и сотрудниками его аппарата. Осима был, бесспорно, сведущ в военных вопросах, но недостаточно опытен в политических и дипломатических. Риббентропу, идеологу и геополитику, также недоставало собственно дипломатического опыта. Сиратори удачно сочетал в себе кадрового дипломата, эрудированного и способного политического аналитика и просто контактного человека. Думаю, он помогал Осима облекать его замыслы и идеи в конкретную форму (а может, подсказывал их?) и консультировал его по конкретным вопросам. Разногласий по принципиальным вопросам у всех троих, надо полагать, не было. По крайней мере, во время второго тура их совместной деятельности в 1939 г. они выступали единым фронтом.

Лицо и изнанка “дьявольского плана”

Теперь обратимся к сущности, целям и характеру Антикоминтерновского пакта. Мы уже говорили о том, каким его хотели видеть различные представители как германской, так и японской стороны. Что же получилось на самом деле?

Антикоминтерновский пакт традиционно называли военным союзом агрессивных держав, обращая особое внимание на прилагавшийся к нему секретный протокол (или соглашение). Однако если попытаться разобраться в содержании пакта без предубеждения, то нельзя не отметить, во-первых, его неконкретности, во-вторых, ограниченности обязательств договаривающихся сторон. Чтобы не быть голословным, приведу его содержательную часть:

“Правительство Великой Японской Империи и правительство Германии, сознавая, что целью коммунистического “интернационала” (так называемого “коминтерна”) является подрывная деятельность и насилие всеми имеющимися в его распоряжении средствами по отношению к ныне существующим государствам, будучи убеждены, что терпимое отношение ко вмешательству коммунистического “интернационала” во внутренние дела наций не только угрожает их спокойствию, общественному благосостоянию и социальному строю, но представляет собой также угрозу миру во всем мире, и выражая свое намерение сотрудничать в деле обороны против коммунистической подрывной деятельности, заключили нижеследующее соглашение.

Статья 1. Высокие договаривающиеся стороны обязуются взаимно информировать друг друга относительно деятельности коммунистического “интернационала”, консультироваться по вопросу о принятии необходимых оборонительных мер и поддерживать тесное сотрудничество в деле осуществления этих мер.

Статья 2. Высокие договаривающиеся стороны обязуются совместно рекомендовать любому третьему государству, внутренней безопасности которого угрожает подрывная работа коммунистического “интернационала”, принять оборонительные меры в духе данного соглашения или присоединиться к нему.

Статья 3. Настоящее соглашение составлено на японском и немецком языках, причем оба текста являются аутентичными. Настоящее соглашение заключено на пять лет и вступает в силу со дня его подписания. Обе договаривающиеся стороны своевременно, до истечения срока действия настоящего соглашения, должны достигнуть взаимопонимания относительно характера их дальнейшего сотрудничества” (17).

Составной частью пакта являлся конфиденциальный дополнительный протокол следующего содержания:

“При подписании Соглашения против коммунистического “интернационала” полномочные представители относительно этого соглашения договорились о нижеследующем:

а) соответствующие власти обеих высоких договаривающихся сторон будут поддерживать тесное сотрудничество в деле обмена информацией о

деятельности коммунистического “интернационала”, а также по поводу принятия разъяснительных и оборонительных мер в связи с деятельностью коммунистического “интернационала”;

б) соответствующие власти обеих высоких договаривающихся сторон будут принимать в рамках ныне действующего законодательства строгие меры против лиц, прямо или косвенно внутри страны или за границей состоящих на службе коммунистического “интернационала” или содействующих его подрывной деятельности;

в) в целях облегчения указанного в пункте “а” сотрудничества между соответствующими властями обеих высоких договаривающихся сторон будет учреждена постоянная комиссия, в которой будут изучаться и обсуждаться дальнейшие оборонительные меры, необходимые для предотвращения подрывной деятельности коммунистического интернационала”.

Не будем забывать о времени составления этого документа. Преамбула представляется вполне логичным и естественным ответом на агрессивные резолюции Седьмого конгресса Коминтерна (август 1935 г.), персонально затрагивавшие Германию, Италию и Японию. Первоначальный вариант, предложенный германской стороной, был гораздо более риторичным, причем на жесткой риторике настаивал Риббентроп. От него пришлось отказаться по настоянию японцев, которые предпочли более конкретные и деловые формулировки. Предписывая сторонам обмениваться информацией о деятельности Коминтерна, сотрудничать в деле борьбы с ним и консультироваться о принятии мер, пакт, однако, никак не определял конкретных форм и методов этой борьбы.

И даже секретное дополнительное соглашение, о котором стало известно сразу же, но которое было опубликовано только после Второй мировой войны, не таило в себе ничего сверхъестественного:

“Правительство Великой Японской Империи и правительство Германии, признавая, что правительство Союза Советских Социалистических Республик стремится к реализации целей коммунистического “интернационала” и намерено использовать для этого свои вооруженные силы, и будучи убеждены, что это является серьезнейшей угрозой существованию не только государств, но и существованию мира во всем мире, в целях защиты своих общих интересов договариваются о нижеследующем:

Статья 1. В случае, если одна из договаривающихся сторон подвергнется неспровоцированному нападению со стороны Союза Советских Социалистических Республик или ей будет угрожать подобное неспровоцированное нападение, другая договаривающаяся сторона обязуется не предпринимать каких-либо мер, которые могли бы способствовать облегчению положения Союза Советских Социалистических Республик.

В случае возникновения указанной выше ситуации договаривающиеся стороны должны немедленно обсудить меры, необходимые для защиты их общих интересов.

Статья 2. Договаривающиеся стороны на период действия настоящего соглашения обязуются без взаимного согласия не заключать с Союзом Советских Социалистических Республик каких-либо политических договоров, которые противоречили бы духу настоящего соглашения.

Статья 3. Настоящее соглашение составлено на японском и немецком языках, причем оба экземпляра имеют одинаковую силу. Настоящее соглашение вступает в силу одновременно с Соглашением против коммунистического “интернационала” и имеет одинаковый с ним срок действия”.

Трактовать соглашение можно по-разному: оно давало равные возможности и для оказания широкомасштабной военной помощи партнеру, и для уклонения от любой реальной помощи. Сиратори однажды сказал, что пакт составлен нарочито неконкретно и подобен раме, в которую можно вставить любую картину (18). Фраза проникла в газеты, однако, как не без юмора заметил после войны американский историк Дж. Комптон, “партнеры не могли прийти к согласию относительно самой картины: для Японии это был морской тихоокеанский пейзаж, для Гитлера — пейзаж Европейского континента” (19). Сиратори считал достоинством пакта то, что его формулировки можно было трактовать как угодно. Но в этом крылась и внутренняя слабость.

Обращает на себя внимание отсутствие обязательств о взаимной военной и политической помощи в случае конфликта с третьей страной, что обычно являлось основой двусторонних оборонительных пактов, например советско-французского и советско-чехословацкого договоров о взаимной помощи (заключенных соответственно 2 мая и 16 мая 1935 г., то есть в самом начале переговоров об Антикоминтерновском пакте!) — главного источника беспокойства Гитлера. Ни один из этих договоров, разумеется, не был секретным и трактовался как закономерная превентивная мера против возможной агрессии, а под агрессором вполне открыто подразумевалась Германия. Адвокат А. Лазарус резонно заметил на Токийском процессе: “В то время существовал договор о взаимной помощи между СССР и Францией, который не может быть признан агрессивным. Почему же Антикоминтерновский пакт объявляется таковым?.. Он был разработан исключительно для самообороны и без агрессивных намерений” (20). Агрессивные намерения, точнее территориальные аспирации, у Германии и Японии имелись, но в договоре об этом ничего не сказано, равно как и о каком-либо конкретном сотрудничестве, кроме создания совместной консультативной комиссии. Поэтому даже в качестве оборонительного пакта он выглядел скорее “протоколом о намерениях”, подписанным “разведенной тушью”, нежели конкретной программой действий.

Свидетельствуют об этом и “разъяснения” Хирота и Арита, адресованные Тайному совету, который должен был утвердить текст пакта и рекомендовать его к подписанию (21). Хирота заявил, что применительно к Японии пакт ставит целью предотвратить большевизацию Восточной Азии и усиление военной угрозы со стороны СССР. Одновременно премьер считал нужным “воздержаться от принятия каких-либо позитивных мер, которые могут осложнить отношения с Советским Союзом” и “развивать дружественные отношения между Японией и Британией и Соединенными Штатами, особенно сердечные отношения между Японией и Британией”. Арита подробно показал рост внешнеполитической актив-

ности СССР (сославшись, в частности, на договоры с Францией и Чехословакией), нерасторжимую связь СССР и Коминтерна и привел конкретные примеры его действий. Он подчеркнул, что приняты необходимые меры предосторожности: Коминтерн как объект действия соглашения никак официально не идентифицируется с Советским Союзом, а дополнительный протокол предполагается сделать секретным. Отмечу, что оба говорили только о политических вопросах, а не об опасности коммунистической идеологии. Все это вполне соответствует “Основным принципам национальной политики”, принятым Советом пяти министров (премьер-министр, военный и морской министры, министры иностранных дел и финансов) 7 августа 1936 г., где, впрочем, содержались не менее решительные формулировки и в адрес атлантистских держав. Процитирую важнейшие фрагменты этого документа:

“Учитывая внутреннее и международное положение, империя считает главным в своей национальной политике обеспечение с помощью координированных действий дипломатических и военных кругов своих позиций на восточно-азиатском континенте и расширение продвижения на юг. Основные принципы этой программы национальной политики заключаются в следующем:

1. Достижение взаимного благоденствия в Восточной Азии путем искоренения осуществляемой великими державами политики господства и утверждения принципа истинного сосуществования и сопроцветания является воплощением духа императорского пути4 и должно быть постоянным и руководящим принципом нашей внешней политики.

2. Осуществление мероприятий по усилению государственной обороны, необходимых для обеспечения безопасности империи, ее процветания и утверждения империи как номинальной и фактической стабилизующей силы в Восточной Азии.

3. Ликвидация угрозы с севера, со стороны Советского Союза, путем здорового развития Маньчжоу-го и укрепления японо-маньчжурской обороны; обеспечение готовности встретить во всеоружии Англию и Америку путем нашего дальнейшего экономического развития, заключающегося в тесном японо-маньчжуро-китайском сотрудничестве, — такова основа нашей политики на материке. При реализации этой политики следует обратить внимание на сохранение дружественных отношений с великими державами...

Надлежит произвести следующее обновление всей политики в соответствии с современным положением:

1. Упорядочение мероприятий по усилению государственной обороны: а) военные приготовления в армии заключаются в увеличении расположенных в Маньчжоу-го и Корее контингентов войск настолько, чтобы они могли противостоять вооруженным силам, которые Советский Союз может использовать на Дальнем Востоке, и в частности были бы способ-

4 Кодо — одно из ключевых понятий официальной японской политической лексики 1930-х годов.

ны в случае военных действий нанести первый удар по расположенным на Дальнем Востоке вооруженным силам Советского Союза5;

б) военные приготовления во флоте заключаются в увеличении его мощи до такой степени, которая обеспечила бы ему господствующее положение против морского флота США в западной части Тихого океана.

2. Наша внешняя политика должна быть обновлена. Ее главная задача — содействовать осуществлению основных принципов национальной политики. В целях обеспечения успешной дипломатической деятельности, военные круги должны избегать открытых действий и оказывать ей помощь тайно” (22).

Основные положения разъяснений Хирота и Арита были развиты в отчете Исследовательского комитета Тайного совета, представленном как основание для ратификации пакта. О секретном протоколе говорилось, что его цель — “защита общих интересов Германии и Японии от военного давления Советского Союза”. Формулировка была выбрана не вполне удачно: каковы общие интересы двух стран, не разъяснялось. По существу речь шла о наличии общего противника, а Германия выглядела не столько союзником, сколько товарищем по несчастью.

На самом заседании Тайного совета 25 ноября 1936 г. особое внимание было уделено возможным последствиям заключения пакта для советско-японских отношений, в частности для готовой к подписанию, но еще не заключенной новой рыболовной конвенции. Перед лицом этого вопроса Арита имел, как говорится, бледный вид: всего несколькими днями ранее, 16 и 17 ноября, он заверял советского полпреда Юренева, что слухи о заключении и даже подготовке антисоветского соглашения с Германией беспочвенны. Советское руководство признало разъяснения министра неудовлетворительными и дало жесткую оценку позиции Японии, постоянно повторявшуюся средствами массовой информации на всех уровнях и по всякому поводу. Арита уверял членов Тайного совета, что СССР не отважится на решительные действия, но советское правительство сначала “отложило” рассмотрение вопроса о конвенции, намеченной к подписанию 20 ноября (о чем министр был вынужден с неудовольствием сообщить на заседании), а затем и вовсе отказалось от нее. В итоге пакт был утвержден Тайным советом, но популярности правительству, мягко говоря, не прибавил.

Антикоминтерновский пакт был, бесспорно, направлен против СССР. И Германия, и Япония в тот момент имели все основания считать Советский Союз своим главным политическим и военным противником, непосредственно угрожавшим как их безопасности (в том числе через коммунистическое движение), так и дальнейшей экспансии — мирными или военными средствами, — направленной для Германии на пересмотр Версальского договора, а для Японии на укрепление ее позиций в Китае. Разумеется, открыто афишировать факт направленности пакта против Со-

5 К этому мы вернемся при анализе военных планов Японии в отношении СССР (гл. 10).

ветского Союза как государства ни Германия, ни Япония не могли — это грозило разрывом экономических, а возможно, и дипломатических отношений, в чем они явно не были заинтересованы. Однако, как заметил журналист П. Ноэль, официальные утверждения Москвы, что Коминтерн не связан с советским правительством и тем более не подчиняется ему, оказались на руку не только СССР, но и Японии. Советский Союз заявлял, что не оказывает военной помощи Китаю, но не может запретить это добровольцам или общественным организациям. Токио, ссылаясь на те же самые разъяснения”, доказывал, что его политика направлена всего лишь против некоей неправительственной организации, а не суверенного государства (23).

Нарком иностранных дел Литвинов, опираясь на информацию разведки, имел все основания прямо говорить об антисоветском характере пакта, издеваясь над неуклюжими оправданиями германских и японских дипломатов. Выступая на Восьмом Всесоюзном Съезде Советов 28 ноября 1936 г., он обрушил на пакт всю силу своего знаменитого сарказма: “Люди сведущие отказываются верить, что для составления опубликованных двух куцых статей японо-германского соглашения необходимо было вести эти переговоры в течение пятнадцати месяцев, что вести эти переговоры надо было поручить с японской стороны генералу, а с германской — “сверхдипломату”... Все это свидетельствует о том, что “антикоминтерновский пакт” фактически является тайным соглашением, направленным против Советского Союза... Не выиграет также репутация искренности японского правительства, заверившего нас в своем стремлении к установлению мирных отношений с Советским Союзом” (24).

После войны и Риббентропу ничего не оставалось, как откровенно признать: “Разумеется, Антикоминтерновский пакт скрывал в себе и политический момент, причем этот момент был антирусским, потому что носителем идеи Коминтерна являлась Москва. Гитлер и я надеялись Антикоминтерновским пактом создать определенный противовес России, ибо между Советским Союзом и Германией имелось тогда и политическое противоречие” (25). Однако главным врагом он называет все-таки Коминтерн как политическую силу, а не СССР-Россию как государство, что вполне соответствует его геополитической ориентации, сформировавшейся под влиянием Хаусхофера.

23 октября, в день принятия окончательного решения о заключении пакта и его парафирования, Риббентроп направил Мусякодзи дополнительную ноту к секретному протоколу, в которой заявлялось, что положения заключенных ранее советско-германских договоров — Рапалльского договора 1922 г. и Берлинского договора о нейтралитете 1926 г. — не противоречат Антикоминтерновскому пакту. Иными словами, Германия не отказывалась от них и отделяла их как дипломатические документы общего характера от нового соглашения. Получив ее, Мусякодзи направил телеграмму Арита, в которой решительно говорил, что “дух этого пакта является единственной основой будущей германской политики в отношении Советского Союза” и что Риббентроп подтвердил правильность такого понимания. Япония ждала конкретных гарантий, опасаясь одно-

сторонних действий своего партнера по сближению с СССР, что могло казаться невероятным, но что как раз и случилось в августе 1939 г. Риббентроп гарантии дал, но оставил Германии “запасной выход” (26).

Подписание пакта 25 ноября 1936 г. сопровождалось специальными заявлениями обеих сторон, разъяснявшими их цели и намерения. Сначала их сделали лично Риббентроп и Мусякодзи, затем оба правительства. Сопоставим эти четыре документа (27). Риббентроп резко атаковал решения Седьмого конгресса Коминтерна и действия коммунистов в Испании, превознося значение пакта: “Германия и Япония, будучи не в состоянии более терпеть махинации коммунистических агитаторов, перешли к активным действиям. Заключение Германией и Японией соглашения против Коммунистического Интернационала является эпохальным событием. Это поворотный пункт в борьбе всех чтущих законы, цивилизованных стран против сил разрушения... Все значение <пакта. — В.М> будет оценено только грядущими поколениями”. Пышная риторика контрастировала со скромным содержанием опубликованного текста пакта и наводила на мысль, что за ним скрывается нечто большее. Стоит отметить, что, во-первых, об СССР “сверхдипломат” не сказал ни слова, а во-вторых,, призвал “другие цивилизованные страны” включаться в борьбу и присоединяться к соглашению. Краткое и более сдержанное заявление Мусякодзи ограничилось констатацией вмешательства Коминтерна во внутренние дела других стран и его особой враждебности к Германии и Японии. Посол ни словом не упомянул о Советском Союзе, но ничего не сказал и о возможном расширении пакта.

Заявление правительства Германии имело подчеркнуто общий и вполне дипломатический характер: оно акцентировало внимание на оборонительной сущности пакта и его направленности против Коминтерна как организации, не упоминая СССР. В заявлении японского правительства, более конкретном и довольно агрессивном, говорилось о Седьмом конгрессе Коминтерна и Гражданской войне в Испании, о китайских коммунистических армиях как угрозе Японии и о совместном сопротивлении коммунизму как основе пакта. За этим, однако, следовали специальные разъяснения, что пакт не направлен против какой-либо третьей страны, т.е. СССР. Несомненной дипломатической ошибкой было упоминание секретных соглашений в рамках пакта, наличие которых в заявлении категорически отрицалось, хотя об их существовании знали заинтересованные лица и не переставала твердить иностранная пресса. Заявления снова показали разность подходов и намерений сторон: Япония подчеркивала политический характер пакта, Германия — идеологический.

Пейзаж для рамы

Реакция на Антикоминтерновский пакт в Японии, в отличие от Германии, была разноречивой и порой критической, несмотря на цензурные ограничения. Его положения представлялись расплывчатыми, выгоды от него — туманными, а ущерб в виде срыва подписания рыболовной конвенции — очевидным (28). Он стал одной из причин падения кабине-

та Хирота, который явно досадовал на то, что пакт был подписан при нем. Только Арита продолжал по необходимости защищать пакт: подчеркивать его “всемирное” и “эпохальное” значение, пугать угрозой мировой революции и “советизации” Китая (для японцев это звучало более конкретно, а потому убедительно) и в то же время разъяснять, что соглашение направлено исключительно против многоглавой гидры зловещего Коминтерна. В заключение речи по радио 5 января 1937 г. он отвечал критикам, подразумевая советскую и леволиберальную пропаганду: “Некоторые придерживаются необоснованного мнения, что Япония, заключив соглашение с Германией, вступила в так называемый “фашистский блок” и намеревается превратить свой государственный строй в фашистский режим. Японо-германское соглашение, предусматривающее не более чем сотрудничество двух стран против деятельности Коммунистического Интернационала, не имеет никакого отношения к государственному строю, форме правления или механизмам власти Германии, пусть даже в ней правят нацисты. Кроме того, у Японии свой собственный государственный строй... Те же, кто говорит о вхождении Японии в фашистский блок или о ее фашизации, имеют самые превратные представления о нашем государственном строе и форме правления” (29). Выступая с программной речью в парламенте 21 января, он снова твердил об угрозе Коминтерна, политика которого “не только несовместима с нашим государственным строем, но противна самой человеческой природе”, и о необходимости “совместной защиты” от нее, особенно упирая на активизацию “красных” в Китае в свете наметившегося сотрудничества между Гоминьданом и коммунистами. Одновременно Арита говорил о важности нормальных отношений с СССР, но упорно перекладывал на Москву ответственность за имеющуюся напряженность. Показной оптимизм, которым было проникнуто выступление министра, выглядел неубедительно перед лицом неминуемо надвигавшегося правительственного кризиса, что хорошо видно из материалов обсуждения пакта в парламенте уже после его подписания и вступления в силу (30). Похоже, Арита, которого современники прозвали “хамелеоном”, решил, по японской пословице, убить “одним камнем двух птиц”, но явно недооценил последствия.

Дальнейшие действия Германии были направлены на расширение пакта за счет привлечения третьих стран, что соответствовало замыслу лидеров Рейха, преследовавших не только абстрактные идеологические, но и конкретные политические цели. “Адольф Гитлер рассматривал противоречие между национал-социализмом и коммунизмом как один из решающих факторов своей политики. Поэтому следовало проверить, каким способом можно найти путь к тому, чтобы привлечь и другие страны к противодействию коммунистическим стремлениям... Пакт возник из сознания, что только созданный на длительный срок общий оборонительный фронт всех здоровых государств мог положить конец угрожающей всему миру опасности”.

“В намерения Гитлера входило, — свидетельствует далее Риббентроп, — подтолкнуть к участию в антикоммунистическом фронте также и

Британскую империю”. Риббентроп безуспешно убеждал министра иностранных дел Идена в реальности коммунистической угрозы для Великобритании и необходимости совместной борьбы с нею. “Я хотел доказать ему значение этого идеологического сплочения для всего культурного мира. Когда Иден заявил мне, что в Англии подписание Антикоминтерновского пакта послом в Лондоне воспринято с неудовольствием, я со всей откровенностью растолковал ему смысл и цель пакта и его значение для всего некоммунистического мира... Но я натолкнулся на полное непонимание со стороны Идена, и даже позже мне никогда не доводилось услышать от английского правительства хоть что-то насчет этой инициативы” (31).

Есть все основания предполагать, что неуспех этой миссии стал главным катализатором антибританских настроений будущего рейхсминистра, его антипатии к Сити и “лондонским лавочникам”, которая аукнется в беседе со Сталиным в ночь с 23 на 24 августа 1939 г., после подписания исторического советско-германского договора. Подводя неутешительные итоги своего пребывания на посту посла при Сент-Джеймсском дворе, Риббентроп 2 января 1938 г. направил Гитлеру пространный доклад, где делал вывод о бесперспективности поисков союза с Великобританией и о необходимости иной коалиции. Приведем наиболее важные фрагменты этого документа, по существу представлявшего собой программу нового курса внешней политики для Германии.

“По мере осознания того, что Германия не желает связывать себя сохранением status quo в Центральной Европе <Mitteleuropa, одно из центральных понятий геополитики школы Хаусхофера. — В.М> и рано или поздно возможно военное столкновение в Европе, надежда на понимание со стороны дружественных ей английских политиков (если только они в настоящее время не играют всего лишь предназначенную им роль) постепенно исчезает. Тем самым поставлен судьбоносный вопрос: не окажутся ли Англия и Германия в конечном счете поневоле в разных лагерях и не придется ли им однажды снова выступить друг против друга?” (32).

Не будем забывать, что доклад направлялся Гитлеру, который до конца не избавился от англофильских настроений даже во время войны с Великобританией. Одаренный “пассионарный” австрийский аутодидакт начала века, не получивший никакого фундаментального образования, Гитлер в политике руководствовался симпатиями и антипатиями своей юности, более иррациональными, чем рациональными, далеко не всегда основанными на жесткой идеологической системе (если не считать таковой очень общие расистские и пангерманские настроения) или геополитическом расчете. Именно тогда, в юности, он начал мечтать — и мечтал всю жизнь — о союзе или хотя бы партнерстве с Англией, о лишении Франции лидерства в Европе и о завоевании “жизненного пространства” на славянском Востоке. По сути “мир” для Гитлера ограничивался все той же Mitteleuropa, а то, что лежало за ее пределами, его не очень-то и волновало. Как бывший подданный Габсбургов, он находился под влиянием “комплекса фольксдойче”: отсюда его упорное стремление воссоединить

Австрию с Германией и столь же упорная антипатия к чехам и полякам. Поколебать эти убеждения не смогли никакие силы или события.

Риббентроп боготворил фюрера, хотя порой и не соглашался с ним. Перечить ему в открытую он не решался, а потому прибегал к завуалированному изложению своих заветных мыслей: “Что касается Англии, то наша политика, как я считаю, должна и далее быть направлена на компромисс при полном соблюдении интересов наших друзей <Италии и Японии. — В.М.>. Нам следует и впредь укреплять у Англии понимание того, что компромисс и взаимопонимание между Германией и ею в конечном счете все же возможны... Если Англия с ее союзами окажется сильнее, чем Германия и ее друзья, она, по моему разумению, рано или поздно удар нанесет. Если, напротив, Германии удастся осуществить свою политику союзов так, что германская группировка будет сильнее или равноценна английской, Англия, возможно, все же попыталась бы еще достигнуть компромисса. Однако при застывших фронтах внезапный компромисс между ними при наличии весьма разноречивых интересов кажется мне немыслимым”.

Незадолго до казни, когда реализовался наихудший из возможных для Германии вариантов, Риббентроп продолжал утверждать: “Я по-прежнему непоколебимо верю: Адольф Гитлер при всех условиях соблюдал бы заключенный с Англией союз. Только растущая антигерманская позиция Лондона и вечное английское стремление играть роль гувернера, как это называл Гитлер, толкнули его на путь, по которому он, по моему мнению, совсем идти не хотел, но по которому ему потом все же пришлось пойти, как он считал, в интересах своего народа” (33). Можно оспаривать эту оценку, но не следует забывать ни о мирных предложениях Гитлера, которые он неоднократно делал Чемберлену после объявления войны в Европе, ни о том несомненном факте, что он не только не реализовал операцию “Морской лев” (высадка сухопутных войск в Англии), но никогда всерьез и не собирался ее реализовывать, используя ее угрозу для психологического прессинга. Лондонское руководство, прежде всего лично Черчилль, прекрасно знало об этом, что убедительно доказал на основе германских и британских архивных документов в своем капитальном труде “Война Черчилля” Д. Ирвинг.

События последующих двух лет показали, что Риббентроп был прав: Англия выступила, чувствуя за спиной мощь Соединенных Штатов и наличие незатухающего пожара “Китайского инцидента”, который ограничивал возможности и масштабы участия Японии в любом глобальном конфликте, не говоря уже о локальной европейской войне6. Он ошибся позже, в конце августа 1939 г., думая, что советско-германский пакт о ненападении удержит Лондон и Париж от вступления в войну. Без участия США атлантистский блок, даже с учетом сил и возможностей всей Британской империи и Китая, не смог бы нанести поражение единому

6 Впрочем, лорд Ротермир, к статьям которого мы уже обращались и еще вернемся, в начале 1939 г. “утверждал с полной уверенностью, что Япония успешно закончит войну <в Китае. — В.М.> до конца текущего года” (34).

фронту евразийских держав. Но этот единый фронт, на который надеялся Риббентроп, в полной мере так никогда и не состоялся, а участие Соединенных Штатов в будущем глобальном столкновении было предрешено, даже если до поры до времени они официально оставались нейтральными.

В итоге Риббентроп предлагал следующее: “Упорное создание в условиях полной секретности, без какой-либо огласки, союзнической группировки держав против Англии, т.е. практически укрепление нашей дружбы с Италией и Японией... У Англии, как и у Франции, не должно существовать никакого сомнения насчет того, что Италия и Япония твердо стоят на нашей стороне и в надлежащем случае совместные силы данной группировки будут незамедлительно введены в бой. Италия и Япония столь же серьезно заинтересованы в сильной Германии, как и мы — в сильной Италии и сильной Японии... Далее, привлечение на нашу сторону всех тех государств, интересы которых прямо или косвенно согласуются с нашими”. Так (пожалуй, впервые — в официальном документе) оформилась концепция Риббентропа, открывавшая путь не только к “треугольнику” Берлин—Рим—Токио, но и к более широкой евразийской комбинации держав, объединенных как минимум противостоянием атлантистскому блоку. Лидером этого блока он в тот момент считал Лондон, похоже, переоценивая изоляционистские и пацифистские настроения по ту сторону Атлантики.

По долгу службы пытался привлечь Великобританию к участию в Антикоминтерновском пакте и японский посол Ёсида, будущий послевоенный премьер. Атлантист, нисколько не сочувствовавший ни пакту, ни японско-германскому сближению, он занимался этим вяло и неохотно, несмотря на уговоры специально приезжавшего в Лондон Осима. Кроме того, Ёсида не пользовался в Великобритании никаким влиянием или авторитетом, в отличие от своего предшественника Мацудайра или преемника Сигэмицу. Гитлер до лета 1939 г. не уставал повторять подобные предложения Польше: они выглядели вполне естественными, потому что Польша также подверглась осуждению на Седьмом конгрессе Коминтерна как “агрессивная” и “фашистская” держава. Риббентроп даже рассматривал вариант привлечения Чан Кайши к будущему соглашению и в ноябре 1935 г. интересовался у Осима возможной реакцией Токио, но отклика не встретил. Для полноты картины упомяну столь же неудачную инициативу Японии в отношении Голландии, но она была вызвана не идеологическими мотивами, а стремлением поглубже проникнуть в богатую стратегическим сырьем Голландскую Индию (современная Индонезия).

С лета 1937 г. все внимание японских политиков и военных было обращено к Китаю. 4 июня сорокашестилетний принц Коноэ Фумимаро сформировал свой первый кабинет, пост министра иностранных дел в котором занял Хирота. Премьер постарался заручиться поддержкой всех, кого возможно, поэтому новое правительство было хорошо принято как политическими кругами, так и публикой. Общество ожидало не столько изменения внутриполитического или внешнеполитического курса, сколь-

ко обновления политической среды, появления новых людей в руководстве страны, а декларации о международной и социальной “справедливости” вызывали к нему симпатии. Первый месяц пребывания Коноэ у власти ничем значительным не ознаменовался, но... “великие события могут начинаться с мелочей, и нынешний вооруженный конфликт между Китаем и Японией — не исключение” (35).

Случайная ночная перестрелка у моста Лугоуцяо (мост Марко Поло) 7 июля стала началом войны, масштабы которой в тот момент едва ли кто-то мог предвидеть. Не стремясь “обелять” японскую политику на континенте, отмечу, что главной ее целью все-таки была эксплуатация природных богатств Маньчжурии и создание там мощной индустриальной и аграрной базы, для чего требовалась военная и политическая стабильность.

В то же время Гоминьдан, коммунисты и различные группы националистов, далекие от стремления к миру, только обостряли ситуацию попытками создания “единого антияпонского фронта”, что неизбежно вело к полномасштабной войне. “Однако постепенно сложилось впечатление, что Китай был более искренен в стремлении к миру, чем Япония. Истинные — и весьма неясные — причины войны забылись, а их место занял миф о том, что ответственность за начало боевых действий лежит исключительно на Японии” (36).

Симпатии европейских держав, США и СССР были на стороне Китая, хотя они поддерживали разные фракции антияпонского движения. Германия и после заключения Антикоминтерновского пакта продолжала поставлять Чан Кайши оружие и держать при нем военных советников, а позиция ее посла в Нанкине Траутмана была откровенно прокитайской. Желая выступить посредником в урегулировании конфликта, Берлин преследовал несколько целей, среди которых развитие политического и тем более военного сотрудничества с Японией было не главной. В условиях растущей международной изоляции Третьему рейху было важнее показать себя миротворцем, способным сделать то, чего не смогла добиться Лига Наций, и не лишиться при этом китайского сырья. Мирные инициативы Германии вызывали пристальное внимание британских и французских дипломатов, заподозривших в этих шагах отнюдь не проявление миролюбия, но стремление ослабить позиции своих стран в Китае.

“Инцидент” у моста Марко Поло руководством Японии — ни военным, ни тем более гражданским — не планировался. С одной стороны, японо-китайские отношения к тому времени достигли определенного прогресса, особенно в области экономики; с другой, армия была занята реализацией долгосрочных мобилизационных и военно-экономических планов (37). Длительная и дорогостоящая война, чреватая возможным вступлением в нее СССР и дальнейшим усилением международной изоляции, в их планы не входила. Правительство было за скорейшую локализацию и прекращение конфликта, стремясь заняться решением внутренних, прежде всего экономических, проблем, но отступать перед лицом непримиримой позиции Китая тоже не собиралось и решилось на боевые действия. В ответ Мао Цзэдун выступил с “Десятью пунктами программы спасения родины”, призывавшими к тотальной войне “до

последней капли крови” и исключавшими любой компромисс. “Разгромить японский империализм” для него означало: “Порвать дипломатические отношения с Японией, изгнать японских должностных лиц, арестовать японских шпионов, конфисковать японское имущество в Китае, отказаться от наших долговых обязательств по отношению к Японии, аннулировать договоры, заключенные с Японией, отобрать все японские концессии” (38). Токио, разумеется, не мог на это согласиться, но вряд ли согласились бы и другие державы, потому что завтра вместо японского империализма главным врагом мог стать империализм британский или американский.

Конфликт мог быть решен только убедительной победой одной из сторон, однако война приобретала затяжной характер. Милитаристы настаивали на расширении экспансии и на отказе от переговоров с Чан Кайши, которые были прерваны 11 января 1938 г. Япония добилась тактических успехов (включая взятие Нанкина), но не одержала стратегической победы, меж тем как международное общественное мнение становилось все более антияпонским. Пытаясь выйти из “патовой” ситуации, Коноэ 26 мая провел реорганизацию кабинета, в результате которой министерство иностранных дел вместо Хирота возглавил атлантист Угаки, бывший военный министр. Опыта дипломатической работы он не имел, зато на первой же встрече с послами назвал своей главной целью восстановление “традиционных отношений дружбы” с Великобританией и Францией. Генерал-либерал, пользовавшийся большими симпатиями у иностранных дипломатов, нежели у собственных коллег и подчиненных, недолго продержался в министрах и в конце сентября подал в отставку, устроив на прощание кардинальную перетасовку кадров на уровне послов (39). Будущий министр иностранных дел, евразиец Того Сигэнори был переведен из Германии в СССР, к чему давно стремился. Атлантист Сигэмицу Мамору покинул Москву, где в результате своего поведения во время событий на Хасане стал явно нежелательной персоной, и отправился в Лондон на смену Есида. Еще до этого Литвинов писал полпреду в Токио М.М. Славуцкому: “Хорошо бы как-нибудь деликатным образом намекнуть, что Сигэмицу лично отнюдь не способствует улучшению отношений, но, повторяю, это надо сделать очень тонко” (40). Военный атташе в Берлине генерал-лейтенант Осима был назначен послом в Германии, а его коллега в Токио генерал-майор Отт сменил заболевшего Дирксена на посту посла еще в конце апреля 1938 г. Сиратори получил назначение и Рим.

Назначения были призваны содействовать “укреплению” не только дипломатии Японии, но и ее международных позиций, которые явно страдали от последствий эскалации конфликта. “Надо быть своего рода гением, чтобы поставить нас в ситуацию, когда мы не можем ни вести войну, ни заключить мир”, — иронически сказал французский политик Г. Бержери (41). Его упрек, сделанный весной 1940 г., относился к французской верхушке, втянувшей страну в войну. Но эти слова можно отнести и к тому положению, в котором очутился кабинет Коноэ, а с ним и

вся Япония, в конце 1938 г. Можно без преувеличения сказать, что в выработке внешнеполитического курса страны царил полный хаос.

Еще 6 ноября 1937 г. — несомненно, “подарок” Сталину к годовщине Октября — в Риме Риббентроп, министр иностранных дел Чиано и японский посол Хотта подписали протокол о присоединении Италии к Антикоминтерновскому пакту. Назначенный послом в июле 1937 г., Хотта сразу же включился в работу по “расширению” пакта (за что, кстати, после войны никаким преследованиям не подвергался). Япония заявила, что в случае конфликта в Европе будет придерживаться “максимально благоприятного нейтралитета”, т.е., связанная разраставшимся “Китайским инцидентом”, не спешила брать на себя конкретные обязательства, хотя и соглашалась на развитие сотрудничества в военной области. Чиано и Хотта пришли к единому мнению по всем ключевым вопросам, включая обоюдные негативные оценки правительства “народного фронта” во Франции. Небезынтересно и то, что Италия присоединилась лишь к “официальной части” пакта, без секретного соглашения (42).

Оценивая происшедшее, известный в то время политический аналитик В. Чемберлен озаглавил свой комментарий “Вызов статусу кво”. Напомнив, что после аннулирования на Вашингтонской конференции англо-японского союза Япония не была связана “специальными отношениями” ни с одной державой, он усмотрел в заключении Антикоминтерновского пакта с Германией попытку “определиться” и изменить сложившуюся ситуацию. Превращение “оси” в “треугольник” он расценил уже как “инструмент пересмотра status quo в мировой ситуации, который представители Японии, Германии и Италии постоянно называли несправедливым, деспотическим и нетерпимым”. Касаясь дальнейшей судьбы и перспектив нового союза, он обронил многозначительную фразу: “В альянсах, как и в границах, нет ничего неподвижного или статичного” (43).

После присоединения Италии к пакту начались толки о необходимости его “укрепления”. Поэтому мы вправе задать вопрос: если это действительно был тайный военный союз стран-агрессоров, то чем же он их не устраивал в своем нынешнем виде и зачем надо было его еще дополнительно “укреплять”?

8 октября 1937 г. Рихард Зорге сообщал из Токио в Москву о своих беседах с Альбрехтом Хаусхофером, “специальным информатором Риббентропа, который провел здесь два месяца, имея прекрасные связи со всеми руководящими лицами”. Хаусхофер-младший поведал Зорге, что “во второй половине ноября ожидается важное решение относительно развития японо-германского сотрудничества. Он будет советовать Риббентропу усилить тесное сотрудничество, но избегать немедленных совместных действий до тех пор, пока слабость Японии не будет совсем преодолена или по крайней мере уменьшена при содействии Германии” (44). Месяцем позже Осима предложил Кейтелю и Канарису заключить двустороннее соглашение о широкомасштабных консультациях и обмене информацией (не ограничиваясь Советским Союзом) в качестве первого шага к созданию настоящего военного альянса. Ответа пришлось ждать до весны, но тогда Германия выразила желание расширить сотрудничество,

не ограничивая его рамками предлагаемого соглашения. Затем инициативу взял на себя Риббентроп. Став в феврале 1938 г. министром вместо отправленного в почетную отставку Нейрата, он сразу же выдвинул идею пакта о взаимопомощи с Японией, направленного против СССР и содержащего более конкретные взаимные обязательства политического и военного характера. Видимо, тогда и появилась формула “укрепление Антикоминтерновского пакта”.

История усилий по “укреплению” пакта и связанные с этим события, в которых главную роль играли Риббентроп, Осима и Сиратори, подробно описаны в литературе (45). Поэтому я предлагаю вниманию читателя только их краткую хронику, обращая внимание на те моменты, которые имеют непосредственное отношение к теме нашего исследования — к предпосылкам формирования “континентального блока” Германии, Италии, СССР и Японии.

Уже самый ранний этап обширной дипломатической переписки между тремя столицами будущего — пока еще Антикоминтерновского — блока выявил принципиальную разницу подходов к проблеме. В Токио Генеральный штаб, военное и морское министерство, а затем и министерство иностранных дел составляли бесконечные проекты, тратя еще больше времени на согласование их друг с другом, поскольку согласия между инстанциями явно не было. Не было и единого центра власти, тем более, не было диктатора, который мог бы принять решение и настоять на его немедленном исполнении. Ни армия, ни премьер, не говоря уже о МИД, на эту роль никак не годились, чего никак не могли понять ни в Берлине, ни в Риме. Осима и Сиратори, все более проникаясь духом европейских диктатур, тоже стали тяготиться вечными проволочками, мастером которых показал себя их непосредственный начальник — “хамелеон” Арита, вернувшийся в кресло министра после отставки Угаки.

К весне 1938 г. Риббентроп окончательно определил свою цель. Ему был нужен дипломатический триумф в виде полновесного пакта о взаимопомощи, прямо направленного против СССР, а косвенно против Франции и Великобритании, на союзнические и даже просто дружественные отношения с которыми Германия уже не могла рассчитывать. Его проект предусматривал: а) двусторонние консультации в случае “дипломатических затруднений” с третьей страной; б) взаимную политическую и дипломатическую помощь в случае “угрозы”; в) взаимную военную помощь в случае нападения третьей страны. Осима ответил, что Япония пока не готова давать обязательства о военном сотрудничестве и не собирается осложнять отношения с Лондоном, но предложил продолжать работу. В качестве “дополнительного приза” Германия 12 мая официально признала Маньчжоу-го.

Сторонником военно-политического союза с Германией, а также расширения сотрудничества с Италией оказался военный министр Итагаки, который добился включения требования об “укреплении” пакта в программный документ “Пожелания армии относительно текущей внешней политики”, датированный 3 июля. Союз с Германией и решительные действия для достижения скорой победы в Китае должны были поднять

престиж Японии, заставить атлантистские державы и Советский Союз считаться с ней и воздержаться от дальнейшей экспансии в Азии. Конкретные предложения предусматривали заключение отдельных секретных военных соглашений с Германией (превращение пакта в союз против СССР) и с Италией (против Англии). Кроме того, рекомендовалось привлечь к участию в существующем пакте Польшу и Румынию. Категорически отвергался советско-японский пакт о ненападении.

19 июля конференция пяти министров рассмотрела и приняла “Проект мер по укреплению политических связей с Германией и Италией”, предложенный, очевидно, армией, потому что основные пункты решения совпадали с проектом от 3 июля, включая раздельные соглашения с Германией и Италией (основное внимание уделялось Берлину). 26 июля появился армейский проект “Об укреплении японо-германского Антикоминтерновского пакта”. Он был нацелен на оказание взаимной военной и политической помощи в случае вооруженного конфликта одной из сторон с СССР (вызванного, конечно, “советской угрозой”) и предусматривал участие второго партнера в военных действиях (пока без конкретных деталей), а также обязательство не заключать сепаратный мир и соглашения, противоречащие данному, без предварительного информирования другой стороны. Однако конференция пяти министров не приняла никакого решения по проекту, и 12 августа Угаки представил ей альтернативную разработку МИД. Этот проект был направлен только против СССР: в случае войны в Европе без участия Советского Союза, Япония абсолютно свободна в выборе своей политики, по крайней мере до тех пор, пока СССР не вступит в войну. Ни о каком участии в военных действиях не говорилось — речь шла только о неопределенных “мерах” и “возможной помощи”, относительно характера и масштабов которой Япония также не принимала на себя никаких обязательств. С Германией предлагалось заключить договор о взаимопомощи, с Италией — о нейтралитете и консультациях. Оба пакта предполагалось предать гласности в полном объеме, в то время как армейские проекты предусматривали наличие секретных соглашений или протоколов. Единства мнений на конференции не было. Итагаки противопоставил проекту МИД план единого трехстороннего соглашения. Угаки пугал собравшихся угрозой вовлечения Японии в европейский конфликт, например из-за Чехословакии, и был поддержан министром финансов Икэда и морским министром Ёнаи.

26 августа конференция одобрила новый проект МИД, преамбула которого квалифицировала договор как продолжение Антикоминтерновского пакта, т.е. политического соглашения. Пакт вступал в действие только в случае “неспровоцированной” атаки и ограничивал сотрудничество договаривающихся сторон сферой политики и экономики, потому что в военной области предполагались лишь “консультации”. Было решено придать переговорам официальный статус, отметив, что до сего момента действия германской стороны имели неформальный характер, а ее предложения только принимались к сведению”. Армии и флоту разрешалось сообщить своим коллегам в Берлине (также неформально) о согласии с их предложениями, но ведение переговоров поручалось дипломатам во

главе с послом Того. Этот пункт явно метил в Осима, проявлявшего привычное самоуправство и вступившего в затяжной конфликт с послом. Кроме того, было заявлено о необходимости тщательной доработки текста и консультаций по оглашению или неоглашению отдельных статей. Скорого решения вопроса это не предвещало.

Однако инструкции, посланные соответствующими ведомствами в адрес Того и Осима 29—31 августа, содержали компромиссный вариант и отступали от проекта МИД, что было сделано под давлением военных. Послу и военному атташе было предписано немедленно начать официальные контакты с германской стороной и содействовать скорейшему заключению соглашения. Из полученных инструкций Осима заключил, что в основу решения конференции пяти министров был положен проект армии. Угаки и Итагаки по-разному, в соответствии с собственными идеями и целями, восприняли или, по крайней мере, интерпретировали решение от 26 августа, что стало причиной будущих разногласий и “нестыковок” в ходе переговоров. Осима, разумеется, предпочел “армейский” вариант, с легким сердцем взявшись за осуществление полученных указаний. В Токио же борьба МИД, армии и флота по поводу принципов и положений будущего соглашения не прекращалась всю осень 1938 г. Постепенно выявился главный пункт разногласий: обратить пакт против СССР (МИД), против СССР и Великобритании (армия) или преимущественно против Великобритании (флот).

Затем был судетский кризис, во время которого Япония, как и следовало ожидать, заняла прогерманскую позицию: 30 сентября Коноэ, Итагаки и Ёнаи направили поздравительные телеграммы Гитлеру по поводу Мюнхенского соглашения, Угаки назвал Чехословакию “бастионом большевизма в Европе”, а пресса злорадствовала по поводу устранения СССР от решения европейских проблем. Последние дни осени были отмечены новым шагом в развитии японо-германских отношений, может, не столь значительным, но характерным: 25 ноября Арита и Отт подписали культурное соглашение, приуроченное ко второй годовщине Антикоминтерновского пакта (23 марта 1939 г. было заключено аналогичное японо-итальянское соглашение). Министр старался поднять свой престиж в глазах будущих союзников, потому что в германском посольстве ему не доверяли как “англофилу” (46). Верный принципам “дипломатии разведенной туши”, он предпочитал подобные документы планам военного альянса и открыто заявлял о нежелании ссориться с Великобританией и США. Одновременно, особенно после конфликта на озере Хасан, резко усилились антисоветские настроения Арита, ставшего главным адвокатом ориентации нового альянса исключительно против СССР. Однако ни германскую сторону (особенно Риббентропа), ни Осима и Сиратори это уже не устраивало. Главного общего врага они теперь видели в Великобритании.

Непростая ситуация сложилась и в Риме. Визиты Муссолини в Германию в 1937 г. и Гитлера в Италию в 1938 г. продемонстрировали единство товарищей по “оси”, но дуче гораздо больше устраивала роль европейского миротворца, нежели военного партнера. В трудных переговорах

1938 г. инициатива полностью принадлежала Германии, которой Япония помогала уговаривать колеблющуюся Италию. В итоге Муссолини поступил в соответствии с традициями итальянской дипломатии: примкнул к сильнейшему, увидев слабость Великобритании и Франции, но всячески откладывал заключение собственно военного пакта. Двусмысленной, чтобы не сказать двуличной, была позиция его зятя графа Чиано, ставшего в 1936 г. в возрасте 33 лет министром иностранных дел. На словах полностью послушный тестю-диктатору, Чиано любил закулисные политические интриги: деля свое время и внимание между германскими и британскими послами, он явно предпочитал вторых. Насколько искренними были антигерманские настроения министра, о которых все время говорится в его знаменитых дневниках, судить трудно. В годы успехов Гитлера он их тщательно скрывал, если вообще не придумал задним числом. Зато его пробританские, антифранцузские и особенно антисоветские настроения были очевидны.

Что касается Японии, Чиано, как и Муссолини, не придавал ей большого значения. Привлечение Токио в качестве третьего партнера он считал блажью Риббентропа, тем более что взаимная антипатия министров не была секретом. После войны Альфиери, итальянский посол в Берлине в 1940—1943 гг., симпатизировавший бывшему шефу и не любивший Риббентропа, пытался представить дело в таких выражениях: “Исключительно плохие отношения существовали между двумя министрами иностранных дел, Чиано и Риббентропом. Здесь тоже налицо была глубокая разница темпераментов <выше Альфиери рассуждал о принципиальных различиях в темпераментах двух наций. — В.М.>. Чиано был умен, весел, сообразителен, хорошо воспитан, совершенно естественен в поведении, переменчив и великодушен. Риббентроп был холоден, формален, исключительно тщеславен, невежествен и подозрителен. Оба были хороши собой и честолюбивы. Чиано, моложе по возрасту, но старше по годам пребывания в должности, находил возрастающее высокомерие своего коллеги все более невыносимым и, педантичный в соблюдении всех формальностей, частным образом отзывался о нем в самых оскорбительных выражениях” (47).

В ходе визита Риббентропа в Италию 28 октября 1938 г. вопрос об участии Японии в готовящемся союзе практически не обсуждался. 15 декабря Муссолини принял приехавшего из Берлина Осима, но результатом стала лишь ироническая, чтобы не сказать издевательская, запись в дневнике его зятя: “Когда он <Осима. — В.М.> начал говорить, я понял, почему Риббентроп так его любит: они люди одного типа — энтузиасты и упрощенцы. Я не хочу сказать— верхогляды” (48). Иметь делом с таким “партнером”, как Чиано, и впрямь было непросто.

Зима больших ожиданий

31 декабря 1938 г. посол Сиратори впервые встретился с Чиано, после чего тот записал: “Для карьерного дипломата и японца в одном лице он очень откровенен и энергичен. Он говорил о трехстороннем пакте и

сразу же заявил о себе как о стороннике укрепления этой системы. Он не скрыл, однако, что в Японии все еще существует сильная группа, выступающая за сближение с Великобританией и Америкой” (49). С наступлением нового года события стали развиваться с кинематографической быстротой. 1 января Муссолини сообщил зятю, что решил принять предложение Риббентропа о превращении Антикоминтерновского пакта в трехсторонний военный альянс и готов подписать новый пакт в последней декаде января. Чиано немедленно составил ответ, который был одобрен дуче и на следующий день отправлен в Берлин, а кроме того передан Риббентропу по телефону. Тот был доволен, заявив, что к концу месяца будут готовы и немцы, и японцы (в последнем его, очевидно, уверил Осима). 3 января итальянский посол в Германии Аттолико привез в Рим ответ Риббентропа и высказался за скорейшее заключение союза, хотя ранее отрицательно относился к этой идее.

Тем временем Сиратори и Осима встретились в лигурийском курортном городке Сан-Ремо. Это была их первая встреча с 1936 г., поскольку Осима все эти годы не покидал Европы. Переговоры, проходившие в уютном отеле “Савой”, не протоколировались, но имели официальный характер и освещались японской прессой как важное событие. Главной темой были перспективы союза трех стран, заключение которого ожидалось чуть ли не со дня на день. Разумеется, разговор шел и о смене правительства в Токио, поскольку 4 января Коноэ подал в отставку, мотивировав этот шаг вступлением событий в Китае “в новую фазу”, т.е. неспособностью Японии быстро и победоносно закончить войну. После разрыва с Чан кайши и Гоминьданом влиятельного политика Ван Цзин-вэя и его бегства в Ханой 22 декабря японский премьер сделал решительное заявление о требованиях Китаю (“декларация Коноэ”), одновременно намекнув на возможность мира и желательность сотрудничества с прояпонскими силами. Декларации предшествовали правительственное заявление от 3 ноября, констатировавшее, что после занятия японскими войсками провинций Кантон и Ухань “национальное правительство теперь представляет собой всего лишь один из местных политических режимов”, и “Принципы установления новых отношений между Японией и Китаем”, принятые императорской конференцией 30 ноября и ориентированные на создание устойчивого военного блока Японии, Маньчжоу-го и Китая под контролем Токио. Ван Цзинвэй оценил эти авансы, ответив 29 декабря заявлением “О мире, антикоммунизме и спасении родины”, которое свидетельствовало о готовности к сотрудничеству, но содержало и ответные требования, прежде всего о “скорейшем и полном выводе японских вооруженных сил из Китая” (50). После этого Коноэ решил, что он может уходить. Формирование кабинета было поручено председателю Тайного совета Хиранума, а Коноэ занял его прежний пост, так что произошла своего рода рокировка. Ключевые фигуры — Арита, Итагаки, Ёнаи — остались на своих местах.

Вернувшись в Рим, Сиратори сразу же отправился к Чиано. Предупредив собеседника о холодности Арита к альянсу, посол оптимистично охарактеризовал нового премьера как сторонника союза. Хиранума под-

держивал идею оборонительного соглашения против СССР, но опасался портить отношения с Великобританией и США и не хотел форсировать события. “Это не осложняет заключение пакта, но может отсрочить дату подписания”, — записал Чиано слова Сиратори и добавил: “Посол очень расположен к альянсу, в котором видит наступательное средство, чтобы получить от Великобритании <обратим внимание. — В.М> “многие вещи, которые она нам всем должна”.

6 января Аттолико прислал из Берлина исправленный Риббентропом окончательный текст пакта (третий по счету), основанный на тех же принципах, что и прежние германские проекты: цель — борьба с “коммунистической угрозой” (преамбула), консультации об общих мерах в случае “трудностей” (статья 1), экономическая и политическая помощь в случае угрозы (статья 2), помощь и поддержка в случае “неспровоцированной агрессии” с обязательством немедленно конкретизировать меры этой помощи (статья 3), обязательство не заключать сепаратного мира (статья 4), скорейшая ратификация (статья 5). Секретный дополнительный протокол предусматривал создание трехсторонних комиссий министерств иностранных дел для постоянного изучения ситуации и обмена информацией. Из проекта исчезло обязательство не заключать соглашения, противоречащие данному, — положение, действующее прежде всего в мирное время. Интересно, кто был инициатором этой поправки, четко обозначившей отличие данного договора от Антикоминтерновского пакта? Пакт выглядел предупреждением западным демократиям и Советскому Союзу, но оставлял лазейку для заключения какого-либо договора с ними до начала военных действий. В общем его можно назвать документом “предвоенного” времени, еще не делающим войну фатально неизбежной.

Договор был готов к подписанию. 8 января дуче, по свидетельству Чиано, полностью одобрил присланные тексты, лишь немного исправив преамбулу7. Дело было за японским правительством, которому проект также был сообщен 6 января. Арита был вынужден согласиться с включением в число потенциальных противников Великобритании и Франции, но, стремясь максимально сбалансировать ситуацию, предложил ограничить действия Японии против них политической и экономической, а не военной помощью. Кроме того, указывал он, раз договор является продолжением и развитием Антикоминтерновского пакта, акцент должен быть сделан на его политическом, а не на военном характере. 19 января конференция пяти министров приняла его предложение, о чем Арита поспешил доложить императору: “сейчас или в ближайшем будущем” Япония окажет военную помощь Германии и Италии только в случае войны с Россией. Следующее заседание конференции 25 января утвердило инструкции в адрес Осима и Сиратори по заключению “Договора о консультациях и взаимной помощи” и решило направить в Рим и Берлин

7 В дневниковой записи за этот день Чиано утверждал, что в преамбуле проекта Риббентропа была фраза об “угрозе большевистской гангрены” как причине пакта и что Муссолини исправил ее, однако, ни в одном из известных документов такой фразы нет.

специальную миссию во главе с бывшим посланником в Польше Ито Нобуфуми.

Арита продолжал трактовать все решения и формулировки по-своему. Он все равно обозначил в качестве главного противника Советский Союз и предостерег от придания договору формы полномасштабного альянса, что может быть выгодно Германии и Италии для их дипломатических маневров в Европе, но совершенно не требуется Японии. Что касается положения об оказании Японией военной помощи только в случае войны с СССР, министр назвал его “самой важной для Японии статьей”.

Ход переговоров фатально замедлился. Осима еще 13 января говорил статс-секретарю МИД Вайцзеккеру, что Япония даже при наилучшем стечении обстоятельств не сможет подписать договор 28 января, как это предварительно намечалось, потому что он должен быть предварительно рассмотрен и одобрен рядом инстанций в Токио. 25 января Аттолико не без раздражения сообщал Чиано, что японское правительство должно “изучить заново каждый спорный вопрос” и что предвидится оппозиция пакту со стороны посла в Лондоне Сигэмицу. Согласно полученным перед отъездом из Токио инструкциям министра, Сиратори 27—29 января организовал в Париже встречу глав японских миссий в Европе, куда Осима не смог приехать из-за внезапной болезни. Сиратори агитировал за скорейшее заключение военно-политического союза трех держав, но поддержки не получил (51).

Пока миссия Ито совершала свое длительное путешествие, а подписание договора откладывалось на неопределенный срок, слухи о нем упорно циркулировали во всех европейских столицах и занимали первые полосы газет. Наибольший переполох вызвала статья лондонской “News Chronicle” 17 января: договоренность о заключении пакта трех “тоталитарных” держав уже достигнута, но Италия решила отложить его формальное подписание до завершения переговоров с Великобританией. 11—12 января главные “лондонские лавочники” — премьер Чемберлен и министр иностранных дел Галифакс посетили Рим с официальным визитом, но так ни до чего с хозяевами не договорились, что укрепило решимость Муссолини поскорее заключить союз с Германией и Японией. Статья служила цели вбить клин между партнерами и попытаться оторвать Италию от будущего союза в соответствии с расчетами Форин офис, однако сказанное имело под собой некоторые основания.

Опираясь на информацию НКИД (и, вероятно, разведки), Литвинов так комментировал события полпреду в Лондоне Майскому: “Как известно, Италия до последнего времени уклонялась от подписания намеченного японо-германо-итальянского союзного договора, опасаясь срыва поездки Чемберлена в Рим. Однако, как только поездка была окончательно решена, Чиано и Муссолини стали торопить вновь приехавшего японского посла <Сиратори. — В.М.>, настаивая на подписании договора в течение января. Эту торопливость они объясняли желанием нейтрализовать в общественном мнении впечатление от визита Чемберлена, которому придается преувеличенное значение, и подтвердить прочность “оси””

(52). По словам наркома, Муссолини якобы предлагал распространить действие пакта и на США. Американский посол в Риме Филлипс, находившийся в неведении, не на шутку встревожился и поспешил за разъяснениями к Сиратори и Чиано. Из разговора с первым он понял, что правительство Японии еще не приняло окончательного решения, а второй вообще заявил, что ввиду очевидной близости трех держав заключение специального пакта не является делом ближайшего будущего (53). Однако Литвинов, сообщая полпреду в Италии Штейну “точные данные” о будущем договоре, указал: “Можете поделиться ими с Филлипсом” (54), — очевидно, зная о беспокойстве последнего и желая его усугубить. Штейн не замедлил исполнить поручение и передал информацию Филлипсу, который “очень благодарил и сказал, что вопрос его исключительно интересует”, а затем пересказал свои разговоры с Сиратори и Чиано в точном соответствии с тем, что ранее сообщал госсекретарю Хэллу (55).

Столь нелюбимые Риббентропом “лавочники” беспокоились все больше. Очевидно, под свежим впечатлением неудачного визита в Рим Галифакс писал английскому послу в Токио Крейги: “Антикоминтерновский пакт даже в нынешнем виде — реальная угроза для нас” (56). 4 февраля Крейги явился к Арита и внушительно сказал ему, что “укрепленный” Антикоминтерновский пакт будет воспринят Лондоном как союз, направленный против Великобритании, а не против коммунизма, и что участие в нем Японии сделает англо-японское взаимопонимание и сотрудничество невозможными (вспомним доклад Риббентропа Гитлеру за год до того!). Арита отвел эти упреки с помощью традиционных аргументов и постарался успокоить собеседника известием, что пакт еще далек от подписания (57). Примечательный нюанс обозначился во время одной из их следующих встреч: Арита заявил, что в Токио делают различие между Антикоминтерновским пактом как сугубо политическим соглашением и осью” Берлин—Рим, в которой сотрудничество партнеров выходит за рамки политики, но в которой Япония не участвует (58).

25 февраля миссия Ито прибыла в Италию. Ознакомившись с проектом договора, Сиратори с ходу отверг его как бесперспективный и неприемлемый для потенциальных союзников. В 1946 г. на следствии Ито показывал: “Моя миссия с Сиратори окончилась в один день... Он сказал мне, что прежде всего обсудит все с Осима. Это все, что он мне сказал”. После двухдневного осмотра достопримечательностей (в это время недовольный посол, по словам Ито, от политических дискуссий упорно воздерживался) делегация отправилась в Берлин, куда одновременно — но в другом поезде! — выехал Сиратори. Главные события, конечно, происходили в столице Третьего рейха. Реакция Осима на привезенные Ито документы была не менее резкой. Посовещавшись наедине, Сиратори и Осима пришли к единому мнению, что проект Хиранума—Арита несовместим с согласованным германо-итальянским проектом, и решительно выступили против него. Поначалу Осима вообще отказался передавать документы Риббентропу (неслыханный для посла шаг!), что вызвало его конфликт с посланцем из Токио, который строго придерживался традиционных представлений не только о дипломатии, но и о субординации.

Разъяснения Ито, что проект является окончательным (в этом перед отъездом из Токио его категорически уверяли и Арита, и Хиранума), оба посла попросту проигнорировали. Не посвящали они его ни в свои мысли и планы, ни в содержание телеграмм, отправлявшихся ими в министерство (59).

Как и ожидалось, камнем преткновения стал вопрос о направленности договора исключительно против СССР и об ограниченности японской военной помощи. Позже Риббентроп писал Отту о берлинских переговорах: “Кабинет в Токио обосновывал необходимость подобного ограниченного толкования пакта тем, что Япония в данный момент по политическим и особенно по экономическим соображениям еще не в состоянии открыто выступить в качестве противника трех демократий. Осима и Сиратори сообщили в Токио о невозможности осуществления также и этого пожелания японского правительства и информировали меня и Чиано, опять-таки в строго конфиденциальном порядке, о развитии этого вопроса. Как Чиано, так и я не оставили никакого сомнения в том, что нас не устраивает заключение договора с такой интерпретацией, прямо противоречащей его тексту” (60).

Осима сообщил Арита о негативной реакции партнеров на присланный проект, дав понять, что сам он в целом солидаризуется с ними, а не со своим начальником8. Затем он перешел к более решительным действиям: созвал на совещание в Берлин японских послов в европейских странах, запросив у Арита разрешения, но не дожидаясь ответа. Интересный рассказ об этом оставил Того: “Я подозревал, что предлагаемая встреча является попыткой создать единый фронт для давления на министерство иностранных дел в этом вопросе. Сам я был против такого союза и считал, что если дело пустить на самотек, Японии будет нанесен серьезный ущерб. Поэтому я решил ехать в Берлин. Поскольку даже на самую быструю поездку из Москвы в Берлин требовалось два дня, я подумал, что не успею на берлинскую встречу, если буду ждать ответа из Токио <т.е. разрешения на поездку.— В.М.>. А посему просто направил в министерство иностранных дел телеграмму с сообщением о своем отъезде в Берлин в связи с предложением посла Осима. Как я выяснил по прибытии в Берлин, министерство иностранных дел не одобрило эту встречу, и, кроме меня, на ней присутствовал только посол в Италии Сиратори. В тот вечер на приеме в японском посольстве я выразил твердую убежденность в отсутствии необходимости в Трехстороннем союзе, но, разумеется, достичь единства мнений присутствующим не удалось. На следующий день рано утром я посетил министра-посланника Ито и сказал ему, что, вопреки расчетам сторонников Трехстороннего союза, он не будет способствовать урегулированию “Китайского инцидента”, а, скорее, втянет Японию в какой-нибудь европейский конфликт... Я настойчиво призы-

8 После войны на следствии Осима утверждал, что не он отступил от принятой линии правительства, а само правительство изменило свою позицию, не обозначив это с достаточной четкостью и тем самым поставив послов в трудное положение.

вал его немедленно вернуться в Токио и противодействовать заключению союза. На следующий день я выехал из Берлина в Москву” (61).

Непреклонный Ито не собирался отступать от полученных инструкций. Арита был встревожен самоуправством подчиненных и решил приструнить их, но имел в распоряжении немного средств для этого. Осима продолжал обнадеживать Риббентропа, который даже теперь не терял надежды на привлечение Японии в союз, о чем говорил Чиано по телефону 4 марта. Однако Рим все больше склонялся к “пакту двух”. Появились и новые мотивировки такого решения: “Япония в качестве нашего союзника, — записал Чиано в дневнике днем раньше, — решительно толкнет Соединенные Штаты в объятия западных демократий”.

Весна больших разочарований

6 марта ситуация прояснилась, когда Чиано получил обстоятельный доклад из Берлина о событиях последних дней. Сиратори и Осима, наконец обрисовали Риббентропу и Аттолико сложившуюся в Токио ситуацию. Осима подтвердил, что его правительство в принципе согласно присоединиться к пакту, но уклончиво сказал, что полученные инструкции требуют уточнений и что вопрос еще не решен. Сиратори в отдельной беседе с Аттолико в тот же день зашел гораздо дальше. По его мнению, пакт с конкретными политическими и военными обязательствами совершенно необходим, но, наверно, ни одно японское правительство не согласится на такой альянс. В любом случае, добавил он, нынешний кабинет не сможет заключить такой союз. Для этого в Токио должны смениться как минимум одно-два правительства.

Сиратори подчеркнул, что он не одобряет альянс, направленный исключительно против СССР, потому что конфликт трех держав с Москвой — только один из многих возможных вариантов развития событий. Затем он не без грусти сказал, что механизм и темпы принятия решений в Японии существенно отличаются от существующих в Европе, особенно в авторитарных условиях Германии и Италии, где все вопросы могут быть решены в течение нескольких часов по телефону. К этому можно добавить, что Риббентроп, в это же время беседовавший с Осима, предложил ему в случае задержки ответа немедленно лететь в Токио на немецком самолете, а потом был готов уже и сам отправиться в Японию, чтобы покончить с “патовой” ситуацией в переговорах. Получив доклад Аттолико, Чиано записал: “Возможно ли на самом деле как следует вовлечь далекую Японию в европейскую политическую жизнь, в жизнь, которая становится все более сложной и непредсказуемой, которая может в любую минуту измениться в результате простого телефонного звонка”. И двумя днями позже: “Задержки и вся японская манера вести дела заставляют меня скептически относиться к самой возможности сотрудничества между фашистским и нацистским динамизмом и флегматичной медлительностью Японии”.

Наконец, Сиратори и Осима заявили, что немедленно подадут в отставку, если согласованный германо-итальянский вариант не будет при-

нят. Это был уже открытый бунт. 8 марта Чиано принял вернувшегося из Берлина Сиратори: “Он подтвердил то, что Аттолико написал по поводу японского ответа на проект Трехстороннего пакта... Этот ответ настолько малоудовлетворителен, что вызывает сомнения в реальной возможности заключения альянса. Осима и Сиратори отказались передать это сообщение по официальным каналам. Они потребовали от Токио принять Пакт об альянсе без оговорок, иначе они подадут в отставку, вызвав тем самым падение кабинета. В ближайшие дни решение будет известно. Сиратори надеется, что если оно будет благоприятным, то подписание может состояться в Берлине в марте, иначе все это придется отложить до греческих календ”.

Дошедшие до нас телеграммы мятежных послов отличаются большей умеренностью выражений, чем можно вообразить. Они внушали Арита, что ситуация буквально вынуждает пойти на предлагаемый альянс: Муссолини и Гитлер полны решимости окончательно оформить свои союзнические отношения и взаимные обязательства; Великобритания обхаживает советского полпреда и сулит кредиты тем европейским странам, которые поддержат ее политику; СССР по-прежнему угрожает позициям Японии в Маньчжурии, а западные демократии нисколько не помогут ей в урегулировании “Китайского инцидента”. После беседы с Чиано последовала еще одна депеша Сиратори, обращавшая внимание шефа на согласованность позиций германского и итальянского министров и на необходимость прийти к согласию с ними. Но Арита остался глух к призывам обоих послов и раздраженно бросил по поводу очередной телеграммы из Берлина: “Непонятно вообще, чей Осима посол — японский или германский” (62).

“Берлинский раунд” закончился поражением Сиратори и Осима. Тем не менее, как и в случае с Антикоминтерновским пактом, слухи опережали события. Пребывание миссии Ито в Берлине будоражило воображение дипломатов. Полпред в Риме Штейн и его советник Гельфанд продолжали смущать американского посла “абсолютно достоверными” известиями о грядущем пакте, которые Чиано в ответ на вопросы Филлипса нервно опровергал (63). Галифакс не исключал, что Осима и Сиратори способны добиться от своего правительства согласия на германский вариант, и предупреждал об этом Крейги (64). Но самую невероятную историю можно найти в записке английского военного атташе в Германии полковника Мэйсон-Макфарлейна, подготовленной как раз во время берлинских переговоров: “Польское правительство имеет точные сведения о соглашении, достигнутом в прошлом году <sic! > между Германией и Японией, по которому Германия признает “право Японии на экспансию на запад вплоть до озера Байкал взамен признания права Германии на экспансию вплоть до Кавказа”” (65).

На самом деле все обстояло по-другому. 9 марта Риббентроп утешал Аттолико: Осима и Сиратори обязательно добьются от своего правительства требуемого решения, потому что это “дело чести” (подразумевается, их обоих), а Арита, выступая в парламенте 21 февраля, назвал отношения трех держав в рамках Антикоминтерновского пакта “осью” внешней

политики Японии. Однако оптимизм Риббентропа в данном случае не имел под собой никаких оснований, потому что одновременно “хамелеон” произнес полный набор ритуальных фраз о важности сохранения хороших отношений с США и Великобританией и о том, что тот, кто видит в отношениях трех держав блок тоталитарных стран против демократий, глубоко ошибается. Германский министр добавил, что отставка послов была бы весьма нежелательной как свидетельство слабости сторонников альянса. В этой беседе он упомянул и о возможности пакта о ненападении с Москвой (едва ли не впервые в разговоре с итальянцами!), но ни Аттолико, ни Чиано не придали этому значения.

Тем временем 13 марта Арита представил конференции пяти министров новые инструкции послам, предусматривавшие лишь полное, неукоснительное и немедленное выполнение прежних, против чего на сей раз возражала не только армия, но и флот. Военные потребовали хотя бы частичного компромисса, потому что на карту была поставлена судьба союза как такового, но Арита стоял на своем. Тогда старый бюрократ Хиранума предложил каждой из сторон подготовить свой проект инструкций, не видя иного выхода из тупика.

Все это настраивало на неспешный лад, но в ближайшие сутки ситуация в Европе кардинально переменилась, и уже 16 марта на карте вместо исчезнувшей Чехо-Словакии9 появился “протекторат Богемия и Моравия”. Ответом стали единодушные протесты дипломатов и гневные речи глав государств. Муссолини и Чиано были в негодовании, потому что Гитлер не поставил их в известность о задуманном. В разговорах с Сира-тори и германским послом Макензеном итальянский министр подчеркивал, что случившееся не только не препятствует, но, напротив, способствует скорейшему оформлению альянса и что Муссолини думает так же, в то время как в его дневнике все чаще звучали скептические ноты (или это результат позднейшего переписывания “для истории”?). Только окончательная победа Франко в Испании и завершение подготовки Италии к аннексии Албании (в чем коррумпированный Чиано был лично заинтересован экономически) укрепили его решимость довести задуманное до конца.

В Токио ситуация менялась гораздо медленнее. Арита информировал послов о ходе обсуждения различных проектов альянса, но не собирался давать им никакой свободы действий. Вечером 22 марта конференция пяти министров собралась в очередной раз и заседала до начала следующего дня, обсуждая новый (какой уже по счету?) вариант поправок к проекту пакта, а также инструкции в Берлин и Рим, которые были выработаны только на третий день (66). Открыто заявив о несогласии с позицией собственных послов, правительство не сделало им никакого внушения и даже признало их право на свою точку зрения, но тем не менее снова решительно напомнило о необходимости подчиняться его указаниям. Далее следовал новый компромиссный вариант, очевидно, принадлежащий

9 Так официально называлась эта страна после Мюнхенского соглашения и предоставления Словакии широкой автономии.

кисти Арита: Япония в принципе не отказывается от оказания помощи своим союзникам против Великобритании и Франции, но сделает это только в “соответствующих обстоятельствах”, право определения которых оставляет за собой. Кроме того, Япония предложила включить в сферу действия пакта Маньчжоу-го и внести в него еще несколько мелких поправок и дополнений.

Формально удовлетворяя пожеланиям армии, Арита сделал перспективу сопротивления новому варианту чрезвычайно неудобной. Дабы усилить позиции противников полномасштабного альянса, премьер Хиранума на следующий день отправился к императору, чтобы представить ему решения конференции и обсудить ситуацию. Император прямо спросил, какие меры предполагается принять к послам, если те по-прежнему не будут подчиняться указаниям, и потребовал представить ему меморандум по этому вопросу за подписями всех пяти министров, что и было сделано 29 марта (67). Перед принятием ответственных решений император обычно запрашивал мнение премьера или руководителей соответствующих министерств и штабов, сообщавшееся ему устно, но только в редких случаях требовал письменного меморандума, приобретавшего таким образом официальный статус. Все это свидетельствовало о серьезности положения и о степени озабоченности монарха: одобрение им такого документа означало невозможность дальнейших уступок.

Официальный ответ был вручен Риббентропу и Чиано 2 апреля. Министры согласились на новые предложения Токио, хотя первый был доволен ими гораздо меньше, чем второй. Риббентропу особенно не нравилось непременное желание японской стороны довести до сведения Великобритании, Франции и США, что союз направлен не против них, а против Москвы, прямо заявив об этом по дипломатическим каналам. Более того, рейхсминистр настаивал на помещении дополнительной статьи в секретный протокол к пакту с обязательством не сообщать его содержания третьим сторонам! Но в общем согласие было достигнуто. Казалось, пакт можно подписать в ближайшие недели, если не дни.

Используя обтекаемые формулировки японского текста, Сиратори и Осима, наконец, смогли официально заверить собеседников, что в случае войны Германии и Италии против Великобритании и Франции, Япония окажет им помощь по мере своих возможностей, однако Арита посчитал это прямым нарушением инструкций. Поскольку представленный императору меморандум предусматривал отзыв послов в случае неприятия или игнорирования ими японского “компромиссного” варианта, 8 апреля вопрос снова обсуждался на конференции пяти министров, где Арита потребовал аннулировать заявления послов, в то время как Итагаки настаивал на официальном согласии с ними, даже если они оказались несколько поспешными. Максимум уступок, на которые Арита готов был пойти, состоял в отправке послам новых инструкций с разъяснением, что Япония не отказывается от своих обязательств, но в настоящее время или в ближайшем будущем едва ли сможет оказать действенную военную помощь партнерам. Это должно было косвенно аннулировать решительные заявления послов. В тот же день министр иностранных дел получил ауди-

енцию у императора, который поддержал его позицию и выразил неодобрение действиям Осима и Сиратори.

14 апреля на очередном заседании конференции Арита предложил вообще прервать переговоры до тех пор, пока в Токио не будет достигнуто единство мнений, однако перспективу отзыва мятежных послов он назвал невозможной по внутриполитическим причинам, недвусмысленно намекнув на противодействие армии. Итагаки, разумеется, был против паузы в переговорах. Неделю спустя Арита предложил министрам в качестве последнего шанса новую идею: премьер Хиранума должен прямо обратиться к Гитлеру и Муссолини и откровенно изложить им позицию Японии, что скорее даст конкретный результат, чем переговоры через послов, тем более таких своевольных. Министры согласились, но когда 23 апреля Арита представил им свой проект послания, Хиранума не проявил к нему интереса, а Итагаки снова решительно выступил против. Идея была отвергнута, и министр умыл руки.

Арита сознательно саботировал оформление договора трех держав в виде военно-политического союза с конкретными взаимными обязательствами, в чем премьер Хиранума нисколько ему не препятствовал. Не вполне понятно, на что он рассчитывал, оттягивая принятие решения. Во всяком случае, он не предвидел главного, на первый взгляд, самого неожиданного, но вместе с тем совершенно логичного поворота событий — советско-германского сближения. Но были более прозорливые люди, которые углядели такую перспективу по первым робким, казалось бы, незначительным признакам.

Пришла пора беспокоиться и “лондонским лавочникам”, потому что на горизонте замаячила перспектива объединения их заклятых врагов: гидры коммунизма и монстров нацизма, контролировавших в общей сложности большую часть макиндеровского heartland'a. Однако в это не хотели верить.